|
Уля делала, что ей прикажут, а Мария сама "крутила Гаврилу". Почему-то на верфях в Николаеве так говорили подрядчики, и это застряло в памяти Марии. "Крутить Гаврилу" означало работать со всеми субподрядчиками (к сожалению, досконально вникая в их дела), со всеми кредиторами, с администрацией провинции и еще со многими и многими из тех, кто был прямо или косвенно заинтересован в строительстве. Притом принимать решения Марии приходилось исключительно на свой страх и риск, а рисковала она и своим именем, и своими средствами, и, можно сказать, вообще всей дальнейшей перспективой своей жизни.
Сон разладился, и по ночам, укутавшись в толстый шерстяной плед, она выходила на широкую каменную веранду виллы господина Хаджибека и бездумно смотрела на темнеющий остов своего будущего дома или в сторону моря. Скоро к ней стала приходить Хадижа и прикатывать с собой жаровню на колесиках, полную мерцающих углей. Хадиже тоже не спалось одной в своей широкой постели. Они садились в шезлонги и грели руки над жаровней. Иногда разговаривали, но больше молчали. — Я сварю кофе? — предлагала Хадижа под утро, когда начинал зеленеть над морем восток. — Свари. В такие ночи Мария думала обо всем и ни о чем. Иногда в памяти смутно проносились события ее жизни, а иногда просто как будто туман стоял и в нем изредка возникали тени давно забытых ею знакомых и незнакомых людей, которые мелькнули перед ней только раз в жизни, например, таких, как тот босяк, что прошел мимо нее как ни в чем не бывало, а потом изо всей силы ударил ее по голове кастетом. — Выходи за Пиккара, — сказала однажды Хадижа. Мария пожала плечами. — Почему? Он тебе пара. — Не хочу. — А-а, это другое дело. На этом разговор иссяк, и Хадижа больше никогда не позволяла себе затрагивать больную тему. "Не хочу" — это убедительно, тут ничего не скажешь. За две недели до католического Рождества Николь объявила Марии, что они с мужем летят в Париж. — Хочешь, возьмем тебя? Развеешься. Проведаешь своего морячка в Марселе, а? Давай! — Давай! — неожиданно для себя согласилась Мария. — А то я здесь… — Она не договорила, но Николь и присутствовавшая при разговоре Ульяна и так все поняли. Разговор был в приемной Марии. — Остаешься за хозяйку, — обернулась она к Уле. — Ты меня поняла? — Поняла, — встала из-за пишущей машинки Ульяна. — Чего ж тут не понять? — Когда летим? — спросила Мария. — Через три часа, — отвечала Николь. — Вот это здорово! Я мигом покидаю в чемодан тряпье — и вперед! — Глаза Марии загорелись… Через три часа двухмоторный губернаторский самолет оторвался от взлетной полосы и взял курс на Марсель. — Увидишь своего мальчугана, смотри не сдрейфь! — горячо шепнула Марии на ухо губернаторша. Лететь было комфортно, салон самолета был отделан с большим вкусом, приятно пахло дорогой кожей. Мария любила этот запах. У Сицилии они заметили в море перископ подводной лодки. — Немцы шныряют, — сказал губернатор Шарль, — кажется, вы недалеки от истины, графиня. Кажется, война действительно надвигается.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Какие только странности и страсти Не объявлялись на родной земле.
I
Благодаря маминой науке верить в Бога Сашеньке было гораздо легче на фронте, чем многим ее сверстникам, воспитанным в духе оголтелого атеизма. Фронтовой опыт показал, что там, где свистят пули, падают бомбы, рвутся снаряды, практически не остается неверующих, — молчком, но верят, втихую, но осеняют крестом бренное тело почти все, а если не умеют креститься (таких много), то шепчут про себя самодельные молитвы. |
