Подготовив таким образом патриарха Филофея к определенному «организационному выводу», Киприан отбыл из Литвы в Византию. Его расчет оказался совершенно правильным. 2 декабря 1375 года Киприан был поставлен «в митрополита киевского, русского и литовского», с тем условием, что после кончины Алексея он примет под свою власть и все епархии Великороссии…

Зимнее путешествие из Константинополя в Киев представляло много затруднений. Новопоставленному митрополиту спешить было особенно не за чем, и он отправился в путь морским путем весной 1376 года. 9 июня Киприан прибыл в Киев и совершил свою первую литургию в Софийском соборе уже в качестве митрополита. Погрузившись в дела давно осиротевшей Литовской митрополии, он ни на миг не забывал о своей главной цели — Москве…

Весной 1376 года в Москву приехали два патриарших посла — Георгий Пердика и Иоанн Докиан (270, 48). Вероятно, от них-то москвичи и узнали о поставлении Киприана на киевскую кафедру патриархом Филофеем и о его правах на московскую кафедру в случае кончины митрополита Алексея.

Москвичи были возмущены этими известиями и стали во всеуслышание бранить византийского императора и патриарха Филофея, называя их «литвинами», то есть продавшимися Литве (270, 201). По-видимому, тогда же князь Дмитрий Иванович распорядился удалить из числа поминаемых при богослужении («великой ектенье») лиц имя византийского «царя».

Однако всё это были лишь эмоции (вероятно, подогретые властью), которые в политике играют декоративную роль. Известно, что реальная политика делается не на сцене, а за кулисами. Москвичи возмущались «обидой», нанесенной греками старому митрополиту Алексею. Но князь Дмитрий Иванович (да и сам святитель, вероятно, разделявший планы великого князя), в сущности, могли только радоваться такому повороту дел. Сомнительное с канонической (не говоря уже об этической) точки зрения поставление Киприана на кафедру, занятую другим архиереем, давало хороший повод для разрыва церковных связей с патриархатом и провозглашения автокефалии. Но это был, конечно, только повод. Причины, склонявшие русскую правящую элиту к идее автокефалии, были вполне рациональными. И здесь как обычно на первом плане был финансовый вопрос.

Историческая реконструкция любого крупного события русского Средневековья не может быть полной без привлечения трудов первого русского историка В. Н. Татищева (1689–1750). Известно, что он имел в своем распоряжении источники, не сохранившиеся до наших дней. При этом Татищев считал возможным пополнять «Историю Российскую» собственными вставками и комментариями, обоснованность которых остается загадкой. Татищев отводит несколько страниц «смуте в митрополии». Пересказывая «Повесть о Митяе» по тексту Никоновской летописи, историк не только сокращает и редактирует текст, но и делает вставки. Сообщая об отказе Митяя ехать на поставление в Константинополь, Татищев дает краткое пояснение мотивов этого решения: «…да извергнут протори (расходы. — Н. Б.) пути» (71, 132). Этой фразы нет в Никоновской летописи. Но каким бы ни было ее происхождение, она верно отражает суть вопроса. Великие дела и замыслы князя Дмитрия далеко превосходили возможности московской казны…

Итак, летом 1378 года возмущенная произволом патриархии Москва была как никогда близка к провозглашению автокефалии. Но такое расположение умов сохранялось недолго. Победа на реке Воже 11 августа 1378 года сильно повлияла на настроения московских правителей. С одной стороны, Дмитрий почувствовал свою силу, впервые разгромив татар в большом полевом сражении. С другой стороны, битва на Воже неизбежно должна была повлечь за собой карательную экспедицию всеми силами Мамаевой Орды.