Логика мыслей и действий правителя Орды достаточно ясна. Гораздо сложнее понять логику Дмитрия Московского. В его поведении много иррационального, обусловленного желанием исполнить свою провиденциальную миссию «царя Русского». Трудно понять, например, почему Дмитрий не пошел на финансовые уступки Мамаю. Почему, зная военное превосходство татар, решил рискнуть всем, но только не уступить «поганым»? Почему не послушался советов бояр, предлагавших покончить дело миром?

Безусловно, московский князь «вступил в злато стремя» не ради денег. После победы на Воже Дмитрий утвердился в своем предчувствии: он — «царь Русский», призванный спасти свой народ от власти чужеземцев. Его библейский аналог — избранный Богом юный царь Давид. Путь, на который он вступил, не допускал колебаний и возврата. Это путь, указанный ему Богом.

Характерная черта великих людей Средневековья — парадоксальное смешение идеализма и прагматизма. Мистическое органично уживалось в голове Дмитрия с рациональным. Он понимал: единство Руси, даже временное единство «переяславской коалиции», могло удерживаться только победами, успехами, движением вперед. Примирение с Мамаем означало бы крах московского дела — «собирания Руси»…

Войско Мамая производило сильное впечатление своей численностью и разноплеменным составом. «Кроме ордынской конницы в армию Мамая входили бесермены (камские булгары), армяне, фряги (крымские итальянцы), черкасы (черкесы), ясы (осетины), буртасы, — пишет современный историк. — К оружию были созваны, очевидно, основные силы Мамаевой орды, включавшие, по сообщению Задонщины, десять орд и 70 князей. К ним примкнули и наемники, набранные среди народов Поволжья, Северного Кавказа и Крыма. Над Северо-Восточной Русью нависла реальная угроза разгрома… Ставилось под удар всё, чего достигли низовские княжества в течение нескольких десятилетий.

Среди московского боярства сложились „партия войны“ и „партия мира“. Князь Дмитрий по необходимости должен был лавировать между ними, избегая прямой конфронтации. Для успокоения „партии мира“ он вступил в переговоры с Мамаем. Однако начатые переговоры после отказа Москвы повысить „ордынский выход“ были прерваны» (175, 32).

На переговорах московских дипломатов с Мамаем, вероятно, обсуждался и еще один принципиальный вопрос. Дмитрий настаивал на том, чтобы Мамай признал великое княжество Владимирское «вотчиной» (то есть наследственным неотчуждаемым владением) московского князя. Значение этого «вотчинного» вопроса в русско-ордынских отношениях тех лет можно оценивать по-разному. Некоторые историки называют его «главным стержнем политики Дмитрия Донского» (133, 10). Однако нельзя забывать, что ситуация двоевластия в Орде, частая смена ханов и общая нестабильность обесценивали факт признания прав московского князя на Владимир тем или иным степным правителем. В практической политике такого рода вопросы решались главным образом реальным соотношением сил русских князей и их способностью (или неспособностью) пренебречь решением Орды.

Кто не с нами, тот против нас…

Итак, никто не хотел уступать. Каждый чувствовал за спиной меч, а впереди — бессмертие славы. Разрешением спора могла быть только битва. Переговоры потеряли смысл.

Стратегия Дмитрия Московского в этой ситуации обычно восхваляется как чрезвычайно прозорливая. Не отнимая у нашего героя бесспорного военного дарования, заметим, что мотивация его решений во многом обусловливалась логикой очевидного.

Первым стратегическим решением князя Дмитрия было выступление с войском навстречу Мамаю в Дикое поле, как называли тогда ордынские степи (298, 55).