В знак благословения троицкий игумен отправил с войском двух своих монахов — Александра Пересвета и Андрея Ослябю. Облаченные в черные с красными крестами одежды схимников — строгих аскетов, отрешившихся от всего земного, — они привлекали всеобщее внимание. Дмитрий включил их в свою ближнюю свиту. В маленьком мире ранней Москвы многие знали друг друга в лицо. Пересвета и Ослябю не нужно было представлять москвичам. Все знали их как бывших славных воинов, а ныне иноков Троицкого монастыря. Их появление рядом с князем, идущим в поход, говорило о многом. Монахи не могли покинуть монастырь без благословения игумена. Стало быть, преподобный Сергий благословил их на ратный подвиг. А значит, война с Мамаем — святое дело, участвовать в котором обязан каждый христианин.

На призыв «великого старца» поднялась вся Москва. Это движение напоминало религиозный энтузиазм первых крестовых походов. Даже нищие, подхватив свои костыли и миски, отправились вслед за войском. Каждый хотел получить свою долю святости, свой пропуск в рай. В эти удивительные дни Дмитрий почувствовал себя не только великим князем Московским и Владимирским, но подлинным царем всего московского народа — царем кузнецов и пекарей, плотников и портных, бродяг и нищих. Они поднялись и пошли за ним, чтобы вместе с ним победить или умереть за веру.

Заглядывая в будущее, заметим, что эти люди шли не напрасно. Известно, что московские пехотинцы-ополченцы («небывальцы») успели на битву и после некоторого замешательства в начале сражения проявили необычайную твердость и мужество. Их стойкость во многом решила исход сражения (22, 22).

Вернувшись из Троицкого монастыря, Дмитрий поспешил к своим войскам. 20 августа передовые полки выступили из Коломны и направились вдоль левого, «московского» берега Оки к устью Лопасни. Там войско переправилось через Оку и двинулось на юг, где в верховьях Дона по-прежнему пребывал в странной задумчивости «генералиссимус степей».

На всем пути русского войска к нему присоединялись пехотинцы-ополченцы и замешкавшиеся всадники. Эта идущая из народных глубин «подпитка» продолжалась до самого Дона. Дмитрию пришлось даже выделить особого воеводу, направлявшего и провожавшего отставших бойцов (175, 42).

Утро на Куликовом поле

Кто не знает хрестоматийную картину художника А. П. Бубнова «Утро на Куликовом поле»? Ее воспроизведение украшает любой школьный учебник. Присмотримся к ней еще раз. Вот образы простых воинов с рогатинами и дубинами, вот среди них — князь Дмитрий на белом коне с указующей десницей. Вот развернутое ветром огромное знамя с образом Спаса Нерукотворного…

Всё правдоподобно, хотя и несколько театрально. Но в этой истории было в избытке и подлинной драматургии.

В первых числах сентября русские полки подошли к Дону. Мамаева Орда теперь находилась совсем рядом, на другом берегу реки.

Русское войско подходило к Дону без особого порядка. Теперь предстояло превратить эту живую массу, эту бесконечную вереницу людей и повозок в стройные ряды боевых подразделений.

Князь Дмитрий и его воеводы провели военный совет, на котором договорились о распределении воинов на боевые единицы — «стяги» и «полки». Это деление было подчинено общему замыслу, «сценарию» битвы. Выработка этого «сценария» и была главной задачей совета (175, 48).

Лесостепной ландшафт Куликова поля с его водными препятствиями, оврагами и перелесками был весьма благоприятен для русских. Избрав это место для битвы, Дмитрий проявил дар полководца. «Место военных действий, — говорил Наполеон, — это шахматная доска генерала, именно его выбор обнаруживает способности или невежество военачальника» (246, 126).

По окончании военного совета была проведена своего рода «генеральная репетиция» построения сил в боевом порядке.