— Наверное, потому, что я танцую твою партию?

— Да.

Мне не хотелось говорить с ней. Она — еще больше, чем всегда, — напустила на себя ироничный и снисходительный вид, который действовал на нервы. Мне показалось странным, что она вдруг так заинтересовалась моими несчастьями. А она еще, к тому же, стала выпытывать, допрашивали ли меня, да что я говорила…

— Все время одно и то же.

— Будет гадостью с твоей стороны выдать остальных!

Да, ей-то повезло, ей не в чем себя упрекнуть, этой Жюли! Мне не хотелось в этом признаваться даже самой себе, но я ужасно боялась наказания.

— Месье Барлоф утешит тебя…

Я подняла голову, чтобы лучше ее видеть. Я просто не узнавала Жюли, она напоминала мне змею.

Во дворе я снова встретилась с Сюзон, Верой, Кики и Рейнетт, и они мне показали: происходит то, чего я больше всего опасалась, — месье Обри беседует с мадемуазель Обер. Фредерик казался страшно удивленным. Так оно и было, ведь наша учительница наверняка ему все сказала. Теперь он знает, что и я была с Бернадеттой на крыше, а самое худшее — он знает, что я наврала ему.

Фредерик попрощался с мадемуазель Обер и быстро пошел в нашу сторону. Мои подружки, заметив это, поспешили отойти, потому что вид у него был очень недовольный. Он взял меня за руку и потянул за собой.

Вера и Сюзон издалека делали мне ободряющие знаки. Я доплелась за Фредериком до его машины. Он открыл дверцу и жестом судьи, наказывающего преступника, указал мне на сиденье. Я безропотно села в машину, сжавшись в комочек и ожидая упреков.

— Я знаю все! С чем тебя и поздравляю! А я-то думал, ты мне доверяешь!.. Но все не так, ты солгала, провела меня, как последнего дурака!

— Это из-за мамы…

— Вот еще! У тебя же хватило смелости делать глупости, почему же не хватило, чтобы сказать правду?

— Просто смешно! Ну при чем тут это?

Делать-то глупости, может быть, очень приятно, а вот признаваться…

Мы ехали по Парижу, Фредерик молчал. Я рискнула спросить его, что он собирается сказать маме.

— Что ты лгунья… Что ты сильно провинилась… Что ты не заслуживаешь того, чтобы она тебя любила так, как любит!

Тут он на минутку остановился. Я вся дрожала. А он продолжил:

— Я мог бы и должен был бы все это сказать, но поскольку я — не доносчик, то ничего не скажу. Ничего. Я даже не увижусь с ней… Так ты будешь довольна?

— Довольна? О нет! Я вовсе не буду довольна!

Во-первых, я никогда не считала Фредерика дураком, а потом… Если мама не увидит его, это ей совсем не понравится… Просто я не хочу, чтобы она знала правду! Не хочу плохо выглядеть в ее глазах, потерять ее любовь!

Мы добрались до острова Сен-Луи. Вопреки обыкновению, вместо того, чтобы задержаться на нашем этаже, чтобы поздороваться с мамой, Фредерик оставил меня одну перед дверью. И удовольствовался тем, что сказал:

— Ты знаешь, что тебе надо делать!

Я знала, но мне это не подходило, и я решила по-прежнему молчать.

Мама работала: она стучала на машинке, пытаясь хоть немножко наверстать упущенное за время болезни. Едва я успела войти, едва успела поцеловать ее, как она с очень серьезным видом стала вглядываться в меня.

— Ну, моя дорогая, что ты можешь мне сказать по поводу этого несчастного случая?

Я растерялась: откуда она узнала? И спросила об этом.

— Мамы знают все! — ответила она.

Конечно же, я сразу подумала о Фредерике. Но мама сказала, что прочла статью в газете, и показала мне газету. Действительно, там была заметка с жирно напечатанным заголовком: «ДРАМА В ОПЕРЕ».