Снова раздалось п-пам… п-пам…

Я знаю, знаю…

П-пам.

— Машина, — прошептала я. Это колеса. Он куда-то везет меня. Но тут веревка снова начала выскальзывать из рук. Кто меня везет?

П-пам.

— Габриель, — прошептала я. Он заканчивает свою книгу. И я — часть ее. Вернее, конец.

Поток забытья сбил меня с ног. Я несколько секунд сопротивлялась, но сил не было. Звук колес начал затухать. Я еще раз протянула руку в надежде удержаться за него. На мгновение увидела себя идущей по бульвару Колорадо. Вот оно, держись. Я потянулась дальше. Парад. И я иду в толпе.

— Нет… Нет… — Я постаралась закричать, но не могла выдавить ни звука. Маленькая девочка протянула ко мне ручонку и улыбнулась.

23

Казалось, голос зовет меня издалека, с другого конца комнаты или длинного коридора, такой же неразличимый, как воспоминание.

— Очнись, лейтенант.

Я почувствовала жгучую боль от пощечины. Чья-то рука с размаху ударила меня по лицу.

— Очнись! — заорал какой-то голос.

Сознание начало возвращаться. Создавалось впечатление, что я катаюсь на аттракционах в парке развлечений, набирая скорость и переворачиваясь в прерывистом потоке времени. Последний рывок напоминал заключительный отрезок американских горок, я неслась все быстрее и быстрее, а потом меня выкинуло обратно в настоящее с такой силой, словно я врезалась в стену.

Я подняла голову. Так, я сижу на стуле. На глазах повязка. Руки и ноги крепко примотаны к стулу. Ощутив прикосновение его ледяной руки к лицу, я дернулась.

— Хорошо, — сказал Габриель.

Запах дешевого одеколона тянулся за ним как шлейф, когда он обошел стул. Я попыталась сориентироваться, отмотать события назад к тому роковому первому шагу, который и привел меня в итоге в эту комнату. Вспышка в ночи. Дробовик. Гравий. Привкус машинного масла. Но на моей блузке нет крови.

— Ты выстрелил в меня резиновой пулей? — спросила я.

В том месте, куда попала пуля, кожу жгло, как будто к ней приложили горячий уголь.

— А мог бы и убить.

Но не убил и не убьет, пока я не исполню роль в его драме, как он того хочет. Это мое единственное преимущество, если можно как-то использовать то, что ты знаешь, как именно умрешь через несколько часов.

— Где моя дочь?

Габриель стукнул меня по уху, и меня пронзила острая боль, как будто я схватилась за оголенный провод.

— Я мог бы убить тебя! — со злостью повторил он, словно я не до конца осознала всю серьезность положения и то, что моя судьба у него в руках.

Я ощутила его дыхание на своей шее и окаменела.

— Тебе очень повезло, — прошептал Габриель мне на ухо.

В его дыхании перемешался сладковатый привкус корицы и горечь подгоревшего чеснока. Его рука скользнула мне на плечо и надавила на рану от резиновой пули. Я охнула, и воздух в легких кончился. Такое впечатление, словно рука этого психа залезла мне прямо в грудь и схватила за сердце.

— Понежнее?

Я попыталась ответить, но воздуха не хватало, чтобы вымолвить хоть слово. Рука Габриеля переместилась на горло, и он начал водить острым ногтем указательного пальца вдоль линии подбородка. Боль в груди стала затихать, и я смогла сделать вдох.

— Ты жалкий ублюдок! — воскликнула я.

Он отдернул руку, а я сжалась, приготовившись к очередной пощечине, но ее не последовало. Через повязку я ощутила, как он отпрянул, словно змея, прячущаяся в свою нору.

Я попыталась вспомнить, что видела в его глазах, что именно подсказало мне — эти глаза не с портрета Габриеля. Светлые, пронизывающие как бриллианты. В них светилась угроза, но я могла представить их и другими — нежными, умоляющими, светящимися от любви или роняющими слезы, или даже искрящимися от радости.