Я дернулась, словно мысль была лишь веревкой, как те, что связывали меня по рукам и ногам, но не смогла увидеть связь.

— Не вижу.

— Видишь.

— Как?

— Вернись назад.

— Но я не знаю, насколько.

— Это очевидно.

— Новый год.

— Да.

— Первое утро нового года.

— Да.

— Похмелье.

— Да.

Я показала головой.

— Все равно не вижу.

— Видишь.

— Похме… Менудо! Кто-то готовит суп из требухи![13]

Я прислушалась и услышала звук, который не заметила раньше. Почти не слышный, но он все-таки был.

— Вытяжка!

— Хорошо, — похвалил Трэйвер.

— Я рядом с мексиканским рестораном.

Я вглядывалась в темноту повязки и начала прикидывать в голове, где могу находиться, но эйфория от сделанного открытия быстро прошла.

— Кого я обманываю? — прошептала я.

Сегодня во всех мексиканских ресторанах города будут готовить менудо.

— Этого недостаточно, — зло сказала я.

— Расскажи мне о Габриеле.

Я вспомнила, как Габриель зажимал мне рот тряпкой, пропитанной какой-то гадостью, и попыталась нарисовать картинку.

— Сильный, около ста восьмидесяти пяти, правша…

— Ты не говоришь о том, что действительно важно.

— Жизни, которые он отнимает, ничего не значат для него, жертвы — лишь действующие лица его спектакля, они начинают жить только после того, как он их создал.

— Но не его мать.

Одной только мысли было достаточно, чтобы каждый нерв в моем теле натянулся струной. Господи, он перерезал горло собственной матери.

— Нет, с ней было по-другому.

— Как?

— Она была для него живой, настоящей.

— Тогда зачем он ее убил?

— Не знаю.

— В приступе гнева?

Нет. Я не заметила в поведении Габриеля ничего, напоминающего гнев.

— Он спасал ее.

— От чего?

— От самой себя, от воображаемых преступлений или реальных, одному Богу известно.

— А после этого?

Я задумалась.

— А после этого началась его жизнь. Реальностью для него стало то, что он создает на своей сцене. Все остальное, жизни других людей — ложь.

Звук шагов за дверью заглушил голос Трэйвера, и я снова осталась одна, отгороженная от мира темной повязкой. Дверь распахнулась, и вошел Габриель.

— Начинается, — прошептала я.

Он молча подошел и встал за моей спиной. Только что из душа. Я чувствовала запах шампуня. А еще его дыхание пахло кофе, крепким и сладким кофе.

— Если ты попытаешься снять жилет, бомба взорвется, — сообщил Габриель. — Если попытаешься убежать подальше от толпы, то сработает детектор движений.

— Как у Филиппа.

Я слышала, как Габриель выпустил воздух через нос. Он улыбался, даже насмехался над моими словами.

— Если этот твой Гаррисон попробует обезвредить бомбу, то у него ни хрена не выйдет, и тогда вы умрете на пару.

— Но я не смогу приблизиться к параду в этом жилете.

— Он будет спрятан под курткой. Собаки ничего не учуют. А ты полицейский, кто тебя остановит.

Я вспомнила, что у этого израильского пластида нет запаха — идеальная взрывчатка.

— Вы мне нравитесь, лейтенант, — сказал Габриель, снова переходя на «вы». — У меня такое чувство, что я — член вашей семьи.