— Я об этом размышлял… Но самое большее, до чего додумался, — Габриель не мог знать, что я буду одним из тех, кто войдет в квартиру Филиппа. Если бы с вами не было меня или другого специалиста по взрывным устройствам, тот угол здания разнесло бы на кусочки. И вы бы погибли.

— Но зачем он оставил нам минуту на то, чтобы обезвредить бомбу?

Гаррисон повернулся ко мне.

— Бомба с хронометром — это ужас, умноженный в несколько раз.

Слова повисли в воздухе, требуя к себе внимания.

— Умноженный ужас? — Я задумалась. — Ты говоришь о невыносимости ожидания?

— Да, как в фильмах Хичкока.

— То есть дело не только в жертве, но и в страхе, который ты сеешь?

— Да, скорее это, чем желание показать свое лицо.

Я вошла в свой офис.

— Лейтенант, — позвал Гаррисон, и я обернулась. — Это первый террорист, которого я сам боюсь.

Я несколько секунд смотрела в его глаза. Они казались старше, и в них появилась усталость, которой я не замечала раньше. Это были глаза человека, похоронившего молодую жену и знавшего, какие плоды приносит террор. Я быстро скрылась за дверью кабинета. Интересно, он признался бы мне в своем страхе, если бы я была мужчиной. Но тогда бы в нашем общении скорее преобладала бы напускная храбрость, которой мужчины щеголяют друг перед другом в раздевалках, а не эмоции.

Я закрыла за собой дверь, заперла ее, подошла к столу и посмотрела на телефон. Мама уже выяснила о внучкином фиаско на конкурсе красоты. А через какие-нибудь несколько часов журналисты пронюхают про исчезновение Лэйси. Я не могу позволить, чтобы мама узнала об этом из новостей.

Я посмотрела на стены кабинета. Всюду благодарственные письма, награды, медали за службу, фотографии — все свидетельства успешной карьеры. А теперь мне придется сказать правду единственному человеку, который всегда был способен посеять в моей душе сомнения. Я не смогла защитить свою девочку и чувствовала себя полнейшей неудачницей.

Я потянулась к трубке. Как только пальцы коснулись ее, мне снова стало шестнадцать. Дурнушка, всегда в чем-то виноватая, несовершенная, недостаточно хорошая для собственной матери. У меня отняли всю уверенность, которую я заработала, шагая по карьерной лестнице. Все доказательства моего успеха, развешанные по стенам кабинета, принадлежали кому-то другому.

Три гудка. На четвертом я начала потихоньку отодвигать трубку от уха, словно рефлексы велели мне повесить ее прежде, чем мать ответит. Но тут раздался щелчок, и произошло соединение.

— Алло.

— Мама, это Алекс.

— Алекс, я тебе звонила. Ты знаешь, сколько сейчас времени?

Я совсем забыла о времени. А ведь уже глухая ночь, начало первого.

— Да, уже поздно, мама.

— Почему ты не перезвонила мне? Что такое…

— Мама.

— Я не понимаю, почему тебе сложно…

— Мама, кое-что случилось. Помолчи и выслушай меня.

— Я всегда готова тебя выслушать, ты же знаешь. Только ты не звонишь… О, господи, она беременна?

— Остановись! Прошу тебя, замолчи.

На другом конце повисла тишина. Я слышала, как она обиженно вздохнула: «Отлично».

Я начала говорить, но не успели слова сорваться с языка, как глаза наполнились слезами.

— Алекс?

Мама всегда умела почувствовать мое эмоциональное состояние. Правда, обычно она использовала свое умение как акула, учуявшая кровь, чтобы добить меня. Но не сейчас. Ее голос изменился, стал мягче и нежнее. Он коснулся того уголка памяти, где хранились воспоминания о некогда существовавшей между нами любви. Шестилетняя девочка и гордая мама. Родственные души. Куда все это делось? Может, причина в том, что, когда мне было семь, от нас ушел отец? А мама просто хотела убедиться, что я никогда не стану такой ранимой, как она в те дни, когда жила с человеком, увлеченным пустыми мечтами и постоянно отталкивающим ее, пока они не стали чужими?

Слезы градом катились по моему лицу и падали на отчет, лежавший на столе.