— Девушки! — раздался ее раздраженный голос. — Не сидите так — это крайне неприличное поведение для юных леди!

Я подскочила как ужаленная. По ее резкому тону мне стало ясно, что я совершила нечто ужасное, а не просто безмятежно сидела у подруги на коленях. Как только я встала, мисс Оливо тут же отвернулась. Я внимательно посмотрела на нее. Она сидела, аккуратно положив руки перед собой на синюю регистрационную книгу. Весь день она поворачивает голову то в одну сторону, то в другую и что-то невнятно бурчит себе под нос.

А это приличное поведение?

Грянул звонок, и София за руку поволокла меня в столовую. Оказавшись вне досягаемости, мы чуть не лопнули от смеха.

5 октября

Почему бы нам с девчонками не обсуждать книги, политику или что-нибудь еще, кроме секса, еды и наркотиков? Как это надоедает. Все талдычат об одном и том же без конца и края. Вчера мое желание отчасти исполнилось. После ужина мы тихо сидели в общей комнате. Ни у кого не нашлось темы для разговора. Люси и Эрнесса шептались в стороне. Уж не знаю о чем, но сомневаюсь, что о немецкой поэзии. Мне мало верится, что Люси вообще знает, кто такой Рильке. И вот среди общего уныния София вдруг сказала:

— Я немножко поговорила с мисс Руд и поняла, что жизнь вовсе не бессмысленна. Вокруг нас столько прекрасного. И в наших силах это увидеть и обрести смысл для своего существования.

— Обрести смысл для своего существования? И чем это она тебя потчевала? — оживилась Дора.

— Вальтером Патером, — ответила я.

Я знала, что у Софии давно вылетело из головы все, что я ей прочитала, поэтому процитировала:

— «Вечно гореть этой безжалостной, ослепительной страстью, вечно подпитывать это вдохновение — вот что значит преуспеть в жизни».

— Вот-вот! — подтвердила София.

— Эта идея почила с миром и была похоронена еще в девяностых годах прошлого века. Замшелая, как сама мисс Руд. Не давай себя одурачить. Она — дутая персона, ископаемое.

— Наверное, только искусство может нас спасти, — сказала я. — Оно доказывает, что существует нечто совершенно непохожее на наши уродливые жизни.

— И чем же лично тебе помогло искусство? — спросила Дора.

Она всегда завидовала моему происхождению из «артистической среды». Мне надо было парировать и уйти, но Доре я была уже неинтересна. Она слишком увлеклась, читая лекцию Софии, а та слушала с раскрытым ртом.

— Жизнь есть абсурд. И нужно учиться преодолевать страх и побеждать абсурд, и не говори, что это неправда. Нужно поступать так, как призывает Ницше: взять в руки тирсы и возродить трагедию.

Упоминание Ницше окончательно добило Софию — она даже не знала, как произносится его фамилия, а уж книг Ницше вообще в глаза не видела. Но это звучало так по-немецки, так внушительно.

— А тирсы — это что за хрень такая? — выкрикнула Кики из-за моей спины.

— Это такие ритуальные палки у древних греков, увитые виноградной лозой, — объяснила Дора. — Ну, у Вакха такой жезл, ты же у нас спец по этому делу.

— Кто? Я? — изумилась Кики.

— Вакх олицетворяет пьянство и секс. Эта дубинка и есть огромный член.

Девчонки грохнули.

— Вашу мать! — До Кики дошло наконец.

Все знают, что невинность она потеряла лет в пятнадцать или даже в четырнадцать и с тех пор у нее перебывало немало парней.

Пока мы ржали над Кики, а я размышляла о том, как меня бесит эта Дора, в комнату вошла Эрнесса. Она встала за спиной у Софии и сказала, обращаясь к Доре:

— Я полагаю, что идеи Ницше, если тебе угодно называть их таковыми, довольно упрощенческие, если не сказать — примитивные.