На меня накатила холодная волна страха — где второй?

— Она очнулась!

Одна из женщин заметила меня и тут же оказалась рядом.

Я попыталась улыбнуться.

— Она очнулась, она жива!

По голосу моему этого было не сказать: он звучал еле-еле.

— Вот твоя дочь.

Другая прислужница вложила дитя мне в руки, которые так болели, что было больно держать даже крохотное тельце.

Малютка безмятежно спала. Похоже, она перенесла все это куда легче, чем я.

— А другой младенец? — вырвалось у меня.

— Сейчас принесем. Эй, царица проснулась! Пусть несут ребенка.

Спустя мгновение во второй моей руке оказался такой же сверток, и было так же больно его держать.

Этот младенец не спал, а таращился на меня темно-голубыми глазенками. Это чудо — столь тяжелые роды, и двойняшки здоровы!

— Благодарение Исиде! — прошептала я, коснувшись младенческих губ.

В это мгновение в комнату торопливо вошел Олимпий. Я с благодарностью поняла, что он дожидался в соседнем помещении. Выглядел он так, словно рожал вместе со мной.

— Благодарение богам! — пробормотал он, взяв меня за руку. — Я уже больше ничего у них не попрошу.

— Не спеши зарекаться, — возразила я, хотя каждое слово давалось мне с трудом. — Ты молод, и помощь богов тебе еще потребуется.

— Я боялся, что ты умрешь, — признался Олимпий.

— Знаю, — отозвалась я. — Слышала твой голос. И видела, — вдруг вспомнилось мне, — как ты плакал.

— Если бы ты умерла, я лично отправился бы к Марку Антонию и убил его, — сказал Олимпий, и я поняла, что он говорил серьезно. Потом, чуть смутившись, врач торопливо продолжил: — Дети родились чуть раньше срока, поэтому они слишком маленькие. Что к лучшему: будь они чуть больше, мы бы с тобой сейчас не разговаривали.

— Еще вырастут, — проговорила я, мысленно содрогнувшись, и попыталась рассмеяться, отчего боль пронзила меня с новой силой. — Олимпий, у меня когда-нибудь перестанет все болеть?

— Самой собой: через год, максимум через два, — хмыкнул мой старый друг.

К нему, похоже, возвращалась обычная ирония.

Во время этих тяжких родов я потеряла очень много крови, сильно ослабела, а когда первый раз взглянула в зеркало — ужаснулась своей смертельной бледности. Олимпий усиленно отпаивал меня красным вином и густым настоем кервеля, что, по его заверениям, должно восстановить кровь. Кроме того, он велел мне не поручать малышей кормилице, а заниматься ими самой, поскольку это способствует выздоровлению. Коль скоро их двое, я буду поправляться в два раза быстрее. И младенцы станут расти быстрее, а для них, недоношенных, это важно.

Тут меня уговаривать не пришлось: возня с малютками доставляла мне удовольствие. Я еще недостаточно восстановила силы, чтобы вернуться к государственным обязанностям, но постепенно я брала дела в свои руки, стараясь совместить их с материнскими заботами.

Детки оказались чудесные: мальчик и девочка, оба светленькие. Глазки у мальчика так и остались голубыми, а у девочки приобрели зеленоватый оттенок. Я не уставала любоваться их нежными сонными мордашками и радовалась тому, как они быстро набирают вес.

Разумеется, я много размышляла об именах, но в одном определилась точно: ничего римского, никаких намеков на Антония. Раз он пренебрег браком с иноземной царицей и поспешил жениться на соотечественнице, едва ступил на римскую почву, пусть эти дети не имеют к нему никакого отношения. Я для него — чужестранка, и они тоже. Пусть мальчик будет Александром Гелиосом: Александр — в честь нашего покровителя и предка, Гелиос — в честь бога солнца.