— Пока мы не отправились в путь, — продолжал он, — пожалуйста, пошли за нашими детьми. Я хочу увидеть их на тот случай, если…

«На тот случай, если окажусь одним из девяноста девяти, а не сотым».

— Да, конечно.

«Интересно, — подумала я, — высказывал ли Октавиан Ливии надежду на то, что парфяне позаботятся об Антонии вместо него? Как я только что предположила, что Секст позаботится об Октавиане вместо нас».

Глава 22

Я ощущала себя так, будто угодила в центр пейзажа, изображенного на стене римской виллы: меня окружали сотни видов зелени. Здесь была густая зелень кипарисов, яркая зелень весенних лугов, серебристая зелень старых оливковых деревьев, светлая зелень только что сжатых полей, широко расстилавшихся по равнине, а в отдалении — синеватая зелень мелководного залива Александретта. Позади нас вздымалась в небо гора Сильпий, а мы нежились на ее склоне, наслаждаясь солнечным теплом и прихваченными с собой закусками.

Сюда доносился мягкий перезвон колокольчиков коз, которые паслись выше по склону. Я представила себе, что это козы самого Пана, и если прислушаться как следует, можно услышать и его флейту.

— Эй! — Антоний наклонился и надел мне на голову венок из полевых цветов.

Их изящные листья и лепестки приятно холодили чело, нежный запах фиалок и ноготков убаюкивал. Рассеянно сняв венок с головы, я воззрилась на переплетение цветов.

— Что это? — спросила я, увидев незнакомый розоватый цветок со скрученными листьями.

— Дикая орхидея, — ответил Антоний.

Я удивилась: не ожидала, что он это знает.

— Я очень много дней провел в полях, — сказал он, будто прочел мои мысли. — Порой приходилось выживать на подножном корму, так что растения изучить пришлось. Там, — Антоний указал на зеленый склон, где резвились наши дети, — я добывал себе пропитание. — Потом он поднял два венка поменьше, предназначавшиеся для детей, и со смехом сказал: — Венец на чело моей супруги и такие же для моих детей. Ведь все вы царской крови.

Похоже, он не отказался бы от венца и для себя.

— Ты добудешь корону, — заверила я его, — когда покоришь Парфию.

— Не будем опережать события, — поспешно промолвил Антоний. — Я не хочу говорить сегодня ни о чем, кроме голубых небес, плывущих облаков, горных ручьев и наших детей.

Александр и Селена приблизились, запинаясь об усеивавшие горный склон камни. Им было по три с половиной года, и они с радостью, как все малыши, резвились на свежем воздухе.

— Для тебя, царевич, — торжественно заявил Антоний, надевая на голову Александра веночек, почти затерявшийся среди его густых кудряшек. — И для тебя.

В веночек для Селены было вплетено больше маков. Она приняла его с царственным видом.

— Молодец, — похвалил дочь Антоний и, уже обращаясь ко мне, добавил: — Видишь, эта манера держаться у нее от тебя. Наследственное, такому не научишься.

Я положила руки ему на плечи. Казалось, Антоний необычайно гордился близнецами, словно своими единственными детьми. Сходство между отцом и сыном бросалось в глаза — у Александра было то же широкое лицо с крупными чертами, что и у Антония; но истинное сходство заключалось в их бьющей через край энергии, упорстве и бесстрашии. Александр не признавал никаких препятствий, а если набивал шишки, не куксился и не ныл.

Селена, под стать «лунному» имени, таила в себе некую загадку. Она не походила ни на Антония, ни на меня, а из-за бледной кожи ее можно было принять за северянку. Не столь энергичная, как брат, она отличалась необычайным для такой малышки самообладанием и скупостью в выражении чувств — и в радости, и в печали.