— Если Октавиан и получил весть, то не подал виду, — ответил Агенобарб. — Он говорил о том, что после твоего возвращения в Рим надо дать пир для тебя, с женой и дочерьми, в храме Согласия. Великая честь.

— Еще одна дочь? — Антоний не получал известий от Октавии с тех пор, как та уехала в Рим.

— Да, — кивнул Агенобарб. — Тебе разве не говорили?

Он выглядел искренне удивленным.

— Нет, — признался Антоний. — Мне не сообщили.

Он допил вино и поставил чашу. Я увидела, что известие застигло его врасплох: даже если он сам и отряхнул с ног пыль Рима, ему в голову не приходило, что с ним могли поступить так же. Игнорирование его военной кампании и нашего брака было нарочитым оскорблением.

— С их стороны это грубо, — сказал Агенобарб как бы в шутку. — Ну, когда мы зададим Парфии трепку, в Риме поневоле задумаются о манерах. — Он помолчал. — А что касается кампании… Если ты не утратил куража, в скором времени у нас появится новая римская провинция.

Он ушел, и я повернулась к Антонию.

— Как смеет Октавиан игнорировать наш брак?

Антоний выглядел измученным. Он опустился на ложе, запустил пальцы в волосы и потер виски.

— Поверь мне, он не игнорирует наш брак, а хочет заставить нас так думать.

— Отошли Октавии бумаги о разводе, — сказала я. — Это он уже не сможет проигнорировать. Ребенок родился — значит, причин для проволочек больше нет. Пора действовать.

— Нет, — упрямо возразил он. — Нет смысла вести войну на два фронта. Если он делает вид, что тебя нет, позволь мне так же поступить с Октавией. Порой это самый действенный аргумент, и пусть Октавиан почувствует это.

— Ты все время находишь отговорки, лишь бы не разводиться с ней.

— Пусть они попросят меня о разводе, — проговорил он. — Пусть они признают, что им не удалось навязать мне этот брак. Что вредят только себе. У меня нет никакой охоты портить жизнь Октавии, — торопливо сказал он. — Безусловно, наиболее пострадает именно она: она пока не сможет официально выйти замуж.

— По моему разумению, Октавиану наплевать на ее интересы и страдания. Главное для него — сохранить средство воздействия на тебя.

В ту ночь у меня появилось ощущение, что она — прощальная, хотя до нашего отъезда из Антиохии оставалось еще несколько дней. Но комната, откуда уже унесли упакованные дорожные сундуки и кофры, казалась пустой, в ней гуляло эхо — как будто наши пожитки сами пустились в дорогу, оставив нас позади.

Я лежала рядом с Антонием на высокой кровати, накрытой прозрачным пологом противомоскитной сетки. Расслабленная после любовных объятий, я положила голову ему на плечо и сонно пробормотала:

— За этим пологом мы словно в полевом шатре. Жаль, что в походе тебе будет не до этого.

— Что правда, то правда, — отозвался Антоний. Его голос вовсе не был сонным. — Я буду по тебе очень скучать. Ты заполнила всю мою жизнь, и даже в походной палатке мне будет тебя не хватать.

— Тебя послушать, так я похожа на верную собаку, — пробормотала я с сонным смешком.

Теперь, когда на его плечи ложился непомерный груз предстоящей кампании, я старалась перевести все в шутку. Может быть, это лучший способ выстоять под навалившимся бременем.

Где-то посреди ночи разразилась яростная весенняя гроза с ужасными всполохами молний и оглушительными раскатами грома.