— А по дороге я растолкую им свой план, — загорелся Антоний. — На прогулке они воспримут его лучше.

У меня на сей счет имелись сомнения, каковые и были высказаны.

— В Пергам я отправлюсь с удовольствием, но не понимаю, зачем тебе обхаживать их так. Ты ведешь себя как отец, который боится своих детей. Они прекрасно могут выслушать тебя и в Эфесе.

— Нет, я должен подсластить пилюлю.

Пилюля заключалась в александрийских земельных дарах и имела обертку в виде завоеванной Армении. Предполагалось, что, когда письмо, обрисовывающее и то и другое, официально поступит в сенат и будет принято к рассмотрению, сенаторы оценят обретение новой провинции и одобрят его территориальные пожалования.

Так, во всяком случае, казалось в теории.

— Прекрасно.

Я знала, что в данном случае с ним лучше не спорить. Он был уверен, что знает римлян как свои пять пальцев.

Пергам находился более чем в пятидесяти милях от Эфеса, и римские военачальники выражали нетерпеливое желание отправиться туда с нами, как будто нуждались в командире. Я все время забывала, как не уверены в себе в этом отношении римляне: подспудно они боялись греческого мира. Как раз с Пергама началось присоединение греческих царств к Риму. Так поступил Аттал Третий, а потом его примеру последовал Птолемей Апион, царь Кирены. Однажды мой двоюродный дед Птолемей Десятый высказал такое пожелание и насчет Египта, но в Риме, к счастью, ему не вняли — там имелись сомнения относительно его прав на трон. Возможно, все эти цари лишь склонялись перед неизбежностью, что не принесло им популярности у своих подданных.

Пергам являлся римской провинцией уже сто лет. Когда три полководца Александра — Антигон Одноглазый, Селевк и Птолемей — боролись за его наследие, Азия досталась Селевку, но тот оказался неспособным удержать свои владения от дальнейшего распада, и Пергам отделился.

Этот город славился знаменитыми садами Аттала Третьего, пергаментом — здесь его родина — и лучшей в мире библиотекой, не считая александрийской. Долгое время Пергам пытался сравняться с Александрией, а потом с тяжелым вздохом, словно усталый верблюд, что опускается на землю со своим грузом, подчинился Риму.

Теперь, лишенный былого могущества, он дожидался нашего прибытия.

Город в долине мы увидели издалека: сияющий белизной акрополь возвышался над равниной на шестьсот локтей. Мы остановили наших лошадей, чтобы полюбоваться открывшимся видом.

Наш соперник в борьбе за звание мирового центра мысли — вот все, о чем я могла подумать в тот момент. Было время, когда Пергам всерьез оспаривал у Александрии высокую честь: вслед за Афинами стать средоточием эллинских искусств, наук и философии. Увы, политика, власть и войны уготовили Пергаму иную участь. И только ли Пергаму? Что стало бы с Александрией, не будь двух мужчин — Цезаря и Антония — и одной женщины — меня? Какое счастье, что нужный человек родится в нужное время, в нужном обличье! Я молча возблагодарила Исиду: Египту ничто не угрожало, чего нельзя было сказать о Пергаме.

— Прославленный город, — сказал Соссий. — Я благодарю судьбу за возможность им любоваться.

— Думаю, что, если ты обречен находиться вдали от моря, этот Пергам — не худшее место, — хмыкнул Агенобарб.

Вступив в город, мы увидели прославленный центр врачевания Асклепия с его священным источником, лечебным сводчатым туннелем и больницей, где, помимо всего прочего, занимались толкованием снов. Петляющая дорога вела нас вверх по уступчатому склону — мимо гимнасиев, купален, святилища Геры и нижнего акрополя — к верхнему акрополю с его достопримечательностями и святынями: библиотекой, театром, алтарем Зевса и царскими дворцами.