Я устремилась вниз, но первым к неподвижной белой груде подоспел Деллий. Затем подтянулись и остальные.

Потом, медленно, как черепаха из панциря, из тоги высунулась голова Антония. Он огляделся по сторонам, все еще цепляясь пальцами за край сиденья, а когда разжал хватку, на камне остался кровавый отпечаток. Антоний потряс кистью руки, как будто она онемела.

Деллий склонился над ним, что-то сказал и помог подняться. На первый взгляд серьезных повреждений Антоний не получил — может быть, благодаря пышной тоге. Из-за нее он упал, она же и смягчила падение.

— Подходящее начало комедии! — промолвил он с деланной веселостью, чтобы успокоить окружающих.

В ответ раздались нервные смешки.

Я воздерживалась от слов, потому что за себя не ручалась. Впрочем, как ни была сильна моя злость, пережитый страх мало что от нее оставил.

Когда мы уселись, он сокрушенно сказал:

— Прости.

Я не ответила, и он добавил:

— Такое больше не повторится.

Моя рука, касавшаяся его руки, была липкой от крови.

Наконец я произнесла:

— Может быть, на обратном пути тебе стоит задержаться у храма Диониса на дальнем конце сцены и поблагодарить его за спасение.

Актеры, принадлежавшие к театральной гильдии Диониса, вышли на сцену со своими масками, и комедия началась. Но я почти не обращала внимания на представление.

— Тоги смертельно опасны, — говорил Антоний в ту ночь, когда порезы и ссадины были очищены и обработаны, — у меня ноги запутались…

— Антоний, — спокойно возразила я, — дело не в тоге.

Мы лежали рядом в спальне старого дворца, и ему никак не удавалось найти удобное положение.

— Все болит, — признался Антоний. Хмель давным-давно выветрился, он был совершенно трезв. — Как раз сейчас вино помогло бы унять боль, — промолвил он, но быстро добавил: — Шучу. Пожалуй, я извлек урок из сегодняшнего дня. Ты права, мне нужно быть умеренным. — Он вздохнул. — Правда, как я уже говорил, умеренность дается мне с наибольшим трудом.

Перед глазами у меня стояла картина его падения, она повторялась снова и снова. Я поежилась.

— Ты должен научиться этому, ради себя самого.

Я слышала со стороны свой голос, и он вовсе не нравился мне: голос строгой наставницы. И почему нам так трудно проявлять суровость к тем, кого мы любим, даже ради их пользы?

— Да, я понимаю. Октавиан использует это против меня.

— Дело даже не в Октавиане. Это опасно, и доказательство тому — сегодняшнее происшествие.

— Этот день был весьма успешным, — заявил Антоний, явно решив сменить тему. Он поерзал, заложил руки под голову и, поморщившись, продолжил: — Агенобарб и Соссий прочтут мое обращение к сенату, как только вступят в должность в следующем месяце. Они согласны, что мое дело должно быть представлено на рассмотрение Рима. Как удачно, что два консула, назначенные на этот год, — мои сторонники, мои солдаты.

— Значит, тебе удалось привлечь их на свою сторону?

— А тут и привлекать было нечего. Достоинства моего плана говорят сами за себя.

— Почему тогда ты так нервничал, что тебе потребовалось напиться?

Последовало долгое молчание.