Это не могло стать пятном на репутации Антония-полководца, ведь сухопутной битвы вообще не было. И какой военачальник, кроме одного Александра, не испытывал поражений? Важнее то, что он делал потом.

«Ты всегда знала его победителем. Но нельзя узнать человека, пока не увидишь его побежденным».

Главное, он не должен думать, будто все потеряно окончательно. Остается Канидий с его армией, остается Египет, остается…

На моих глазах волна швырнула в лицо Антонию фонтан колючих холодных брызг, а он даже не поморщился, словно приветствовал заслуженное наказание. Не в силах удержаться, я бросилась к нему.

— Антоний! Антоний! — взывала я, утирая его мокрое лицо. — Встань, будь мужчиной!

Мои слова прозвучали более резко, чем мне хотелось. Но он должен или встряхнуться, или потерять все, включая себя. В первую очередь — себя.

— Я не вправе больше называться мужчиной, — сказал он. Мое имя обесчещено.

— Ну и кто ты тогда? Мальчик? Евнух? Думаешь, мужчины всегда побеждают? Нет, мужчина — это тот, кто принимает на плечи любое бремя судьбы и несет его до конца.

— Те, кому не ведом вкус поражения, щедры на красивые слова, — бросил он, не желая вставать.

— Это мне не знаком вкус поражения? Как будто меня не свергали с трона и я не была беглянкой! — воскликнула я.

Каждый считает настоящей потерей лишь ту, что выпала на его долю.

— А когда Цезаря убили, мой сын — его законный сын — остался ни с чем, а все его права присвоил себе Октавиан, это не было поражением? Когда ты женился на Октавии, оставив нашим детям клеймо бастардов, — это не было поражением?

Само это слово казалось мне насмешкой.

— Ты никогда не теряла сотни… нет, тысячи людей, погибших впустую! Погибших из-за того, что они верили тебе, шли за тобой, отдали тебе все, а ты бессилен что-либо исправить! — воскликнул он. — Мертвы, все мертвы! Мертвые на дне моря, мертвые гниют в Парфии, мертвые…

— А почему ты валишь их в общую кучу, и именно сейчас? Война в Парфии случилась пять лет назад, это совсем другая война. Люди погибают на любой войне. Если ты считаешь это недопустимым, если ответственность для тебя непереносима, не надо становиться солдатом! — прокричала я прямо ему в ухо.

Но Антоний не повернул ко мне лица.

— Все они мертвы, — повторял он. — Мертвы, мертвы, погибли…

Он закрыл лицо руками и заплакал.

О боги, а вдруг кто-то его увидит? Какой позор!

— Тише, перестань!

Я встряхнула его за плечи. Нельзя так распускаться на палубе: если невмоготу, уйди в каюту. Надо немедленно отсюда убраться.

Но Антоний на мои призывы не реагировал, он рыдал в голос, плечи его содрогались. Рыдал как дитя, не опасаясь, что его увидят матросы.

— Все… пропало… Погибло… навсегда… — Сбивчивые слова перемежались всхлипываниями.

— Ты не потерял ничего такого, что нельзя было бы восстановить, — твердо заявила я.

— Моя репутация… Моя вера… Этого не восстановить. Если репутация еще зависит от других, то веру я должен обрести сам, а я… я не могу.

— Сможешь, — заверила я его. — Со временем…

— Нет, никогда. Все пропало, ушло навсегда. Утонуло в море. Я разоружен. Я больше не военачальник, не вождь, даже не солдат.

Неужели он действительно утратил свое жизнелюбие, бодрость, неукротимость духа? Потерял навсегда?

Но как могло случиться, что один удар судьбы, пусть тяжкий, сокрушил его, тогда как другие он переносил стойко? Может быть, у каждого есть предел тому, что он может выдержать, и для Антония таким пределом явилась Парфия.