Днем я была погружена в неотложные заботы, не имела ни единой свободной минуты, но совсем другое дело — ночь, когда я оставалась одна в своей спальне. Тьма сжималась вокруг меня, как кулак, безжалостно выдавливая всякую надежду на лучшее. Покои Антония пустовали в ожидании хозяина, который, как я боялась, никогда не вернется. Иногда я приходила туда, ложилась на его кровать, словно это чудесным образом могло помочь его возвращению. Какую тоску, какое уныние нагоняет вид покинутых комнат! Я была уверена, что Антоний и не вспоминает о них, меряя шагами свое жилище в Паретонии. Каких усилий стоит ему каждый прожитый день? Когда солнце восходит, собирается ли он с духом, думая о том, что это его последний рассвет? Происходит ли то же на закате? Слышит ли он ежедневно вкрадчивый шепот, убеждающий его, что сегодня последний день?

Я пребывала в постоянном страхе, ожидая, что в гавань Александрии войдет корабль под черными парусами с траурным грузом на борту.

Что тогда мне делать? Это будет похоже на похороны Цезаря, только на этот раз Антоний уже не выступит с речью. Его голос не прозвучит.

Следует ли мне послать корабль и солдат, чтобы доставить его сюда? Нет. Из всех несчастий, выпавших на его долю, это стало бы наихудшим: вернуться домой под неусыпным надзором стражи, как безумец, которого стерегут, чтобы он не причинил себе вреда. Словно я считаю его сумасшедшим, не способным отвечать за свои поступки. Как могу я нанести ему подобное оскорбление?

В моем мавзолее его дожидается собственная гробница. Сначала там была только одна; странно, что я так рано позаботилась о возведении усыпальницы для себя — ведь тогда казалось, что у меня нет в ней никакой нужды. Это воспринималось как своего рода игра. Потом, обзаведясь семьей, мужем и четырьмя детьми, я на какое-то время и вовсе забыла о мавзолее. Теперь пришлось вспомнить: Антоний упокоится в Александрии. Его завещание, доставившее ему столько неприятностей в Риме, будет исполнено. Я должна быть достойна той жертвы, которую принес он ради этого.

Эти мрачные мысли ночь за ночью не давали мне заснуть. По утрам я вставала измученная, с больной головой, терзалась и твердила себе, что завтра ночью точно засну без сновидений. Но ничего не получалось.

Днем я исполняла обязанности царицы, а ночью становилась скорбящей женой: самая горькая для меня истина заключалась в том, что наши с Антонием судьбы разделились. Он признал, что его жизнь подошла к завершению; я отвергала это в отношении своей жизни.

Он был призван к высочайшей участи: стать наследником Цезаря и править Римом. Он сделал все для достижения этой цели — и проиграл. Он прав, для него все кончено. Но я призвана сохранить и защитить Египет. Я тоже делала все, что могла, но моя борьба еще не закончена. Пусть вероятность успеха невелика, но это лучше, чем ничего.

Многое зависит от Октавиана. Как он поступит? Станет ли преследовать меня до ворот Египта или повернет назад, как собака, уставшая с лаем гнаться за телегой? У него полно дел в Риме, и что ему делать с Египтом, даже если страна будет захвачена? Один мудрый римлянин как-то сказал: «Утрата Египта — потеря, управление им — проблема, а присоединение — риск». Прежде эти соображения удерживали Рим. Возможно, удержат и сейчас.

Но если Октавиан явится сюда, подчинятся ли мне, в случае смерти Антония, расквартированные здесь римские легионы? Или сдадутся без боя? Я должна рассчитывать только на свой флот и египетских солдат.

Гарнизон Пелузия охраняет подступы к стране с востока, как Паретоний — с запада.