Я удивилась, ибо даже не решалась молиться об этом. Но вот они здесь, в ответ на невысказанное.

— Очень рада вас видеть, — приветствовала их я.

Два самых почитаемых паломника храма Исиды и Осириса сами явились ко мне в лице своих служителей.

— Мы доставили тебе важные известия, — промолвил тот, что повыше ростом, прибывший из Фил. — Народ Верхнего Египта готов сражаться за тебя.

Я была растрогана до глубины души. Значит, они признавали меня — царицу из рода Птолемеев — египтянкой. Предложение воевать на моей стороне являлось и доказательством этого, и жертвой. Я, однако, не могла ее принять.

— Объяви людям, что я благодарю их за верность обетам. Проявленная ими любовь трогает меня до глубины души и как царицу, и как их соотечественницу. Но я не должна навлекать на мой народ лишние бедствия и страдания.

Попытка египтян оказать сопротивление двадцати римским легионам стала бы совершенно бессмысленной. Если даже Антоний с помощью своих войск не надеялся удержаться на рубежах Нила, на что могли рассчитывать они?

— Но?.. — Жрец из Абидоса выглядел обескураженным.

Я воздела руки.

— Не думай, что я не ценю такое великодушное предложение. Но сопротивление было бы напрасным, и я не допущу, чтобы мои подданные приняли участие в безнадежном деле и навлекли на себя тяжкую кару.

Кажется, мои доводы убедили их, они склонили головы.

— Но есть две важные услуги, оказать которые можете вы, и только вы.

Я увела их в свою личную каюту и там отдала распоряжения. Жрец из Фил был предупрежден о моем завещании, которое доставит в его храм Олимпий, а Накт получил секретные указания. Ему надлежало выполнить их, когда придет время. Таким образом, по несказанной милости Исиды я сумела обеспечить как продолжение своей жизни, так и ее достойное завершение.

Глава 47

— Подсыпь еще в этот угол!

Антоний приказал слуге опрокинуть корзину, наполненную розовыми лепестками, в указанное место.

Тот повиновался, и на пол пролился дождь нежнейших белых и красных лепестков. В воздухе распространилось благоухание.

— Ну разве не прелесть? — спросил Антоний, голос которого не выдавал ничего, кроме легкого любопытства. — Хотел бы я знать, почему никакая, блокада не способна воспрепятствовать провозу предметов роскоши. Предполагается, что Киренаика занята вражескими войсками, Паретоний в руках Галла, но корабли со свежими розами каким-то чудом ухитряются добираться до нас.

— Полагаю, в глазах Октавиана такие грузы не имеют значения.

И впрямь — все, что служит красоте, его люди пропускали беспрепятственно, поскольку считали, что это никак не увеличивает силу противника. Но тут они ошибались: припасов у нас хватало, а такие приобретения радовали и подкрепляли.

— Похоже, мы снабжаемся и питаемся лучше, чем любые другие жертвы осады в мировой истории. Они взяли нас в кольцо вместе со всеми нашими ресурсами и богатствами, — сказал Антоний, поднял массивный золотой кубок и наполнил его, после чего принюхался, заглянул внутрь, и глаза его расширились: — Лаодикейское! — Он осторожно пригубил напиток. — И я полагаю, склады полны им. Да, вот так осада!

Я последовала его примеру: а почему бы и нет? Не оставлять же Октавиану. Лучше все выпить или превратить в уксус. Вино имело богатый насыщенный вкус, полный воспоминаний об осеннем солнце. Я подержала его во рту, а потом облизнула губы.

— Как думаешь, двадцати амфор на сегодня хватит? — спросил Антоний, указывая жестом на ряд сосудов.