Кажется, в этой жалкой жизни на внимающего мольбе воздействует не отчаяние просителя, а собственное эгоистическое желание. Если ему нужна скамеечка для ног и согбенная спина для этого годится, то… Или лучше дать ему пинка?

Когда Эвфроний уже был готов отбыть, Антонию вдруг пришло в голову присовокупить к моему посланию свое собственное. На сей раз я настояла на том, чтобы он прочитал мне письмо, поскольку не хотела повторения предыдущего. А вдруг, по прихоти, Октавиан ответит «да»? Он достаточно жесток, чтобы сделать это.

— Поединок? — Я никак не ожидала увидеть в письме такое. — Что ты имеешь в виду?

— Если бы он согласился и мы встретились лицом к лицу, с оружием в руках, как подобает мужчинам, мне удалось бы сберечь много жизней.

Антоний сошел с ума? Видимо, он еще не совсем восстановил свое душевное здоровье после разгрома при Актии и порой думает и действует как безумец.

— Ты сам знаешь, что Октавиан никогда на это не согласится, — медленно сказала я. — Ведь так он ничего не выиграет, но многое потеряет. Зачем, скажи на милость, человеку, никогда не слывшему хорошим бойцом, но располагающему двенадцатью легионами, соглашаться на личный поединок с прославленным воином без армии? Он посмеется над тобой. Не посылай этого письма.

— А что еще я могу предложить? — спросил Антоний.

— Нет смысла делать предложения, которые все равно будут отвергнуты. И мы не эллины эпохи героев, в наше время важные вопросы не решают в схватке один на один. Не надо разыгрывать Гектора. Я знаю, его роль тебе подходит, но не в нынешних обстоятельствах.

— И все-таки я должен это послать. Хотя бы сделать красивый жест.

Тянулись дни. Казалось, Александрия пребывает в напряженном ожидании, хотя внешне город продолжал жить обычной жизнью. Однако в каждом доме запасались снедью, подводили счета, улаживали отношения, отправляли письма, написание которых долго откладывали, отцы давали детям наставления и составляли завещания. Однако грядущее представлялось столь неопределенным, что никто не мог точно предугадать, какие именно меры предосторожности следует предпринять. Разразится сражение или дело кончится миром? Что изменится — лишь имя правящего Птолемея или же вся система власти и управления будет коренным образом преобразована и Египет превратится в провинцию Рима?

Эпафродит держал меня в курсе переменчивых настроений горожан. Теперь, когда начался разлив Нила, он стал чаще бывать у меня с докладами. Судя по всему, год обещал стать таким же плодородным, как и предыдущий, а вот евреи Александрии, о чем он проинформировал меня с искренней печалью, собирались поддержать Октавиана, поскольку в союзе с ним состоял Ирод.

— Не то чтобы Октавиан был истинным другом нашего народа, подобно Цезарю, — сказал Эпафродит, — но Ирод в глазах евреев — герой, а Иудея — их родина.

Я внимательно посмотрела на своего советника: за годы службы он постарел, но не утратил своей замечательной красоты.

— Раньше ты говорил «мы», «наша», а теперь — «их», — заметила я.

Он почесал лоб.

— Видишь ли, одно дело — просто наблюдать за своими соотечественниками, а другое — действовать с ними заодно. Я не разделяю общепринятых заблуждений и распространенного образа мыслей. Я не считаю Иудею своей родиной. Глупо, когда люди, чьи предки поколениями жили в других местах, называют родной землю, которую никогда не видели. Это сентиментальное извращение мышления, и оно может быть опасным. — Он рассмеялся. — Стоит вспомнить, что многие из иудеев заказывают греческий перевод нашего Писания, потому что не умеют читать на древнееврейском — и это двести лет назад! Мы давным-давно покинули землю наших пращуров.