Олимпий покачал головой.

— Не очень-то похоже на Антония. Но что поделать, он нынче не в себе. Ладно, со следами порки я справлюсь. Думаю, для молодой кожи, как у него, подойдет смесь натра, уксуса, меда и желчи.

Когда он ушел, я занялась составлением, в общем-то, бессмысленной записки, которую собиралась запечатать царской печатью, чтобы Тирс передал ее Октавиану.

«Благороднейший Октавиан…»

Нет, это имя не годится.

«Молодой Цезарь, я желаю сложить свои сокровища к твоим ногам в обмен на торжественное обещание утвердить моего сына на престоле Египта…»

Ничего нового, просто слова.

Держа в руках горшочек с драгоценным бальзамом и укрываясь под просторным плащом с капюшоном, я незаметно проскользнула в казармы, где находился Тирс.

Он сидел на скамье, уронив на колени голову со всклокоченными, слипшимися от пота волосами. В свете факела я видела рубцы на его спине, красные кровавые полосы, по обе стороны которых болталась порванная кожа. Он дрожал, стонал и уже вовсе не выглядел горделивым молодым послом. Когда я вошла, его взгляд упал на мои сандалии — явно не солдатские, — потом поднялся к моему лицу, и глаза бедняги расширились от удивления. Но он не встал — видимо, счел, что после случившегося все правила и приличия выброшены за борт.

— Мне не под силу убрать полосы с твоей спины, — сказала я, — но могу дать тебе это снадобье, чтобы облегчить боль и ускорить заживление.

Если бы у меня была возможность начисто вывести все рубцы, чтобы Октавиан ничего не увидел! Но, увы, такое не под силу даже Олимпию.

Прежде чем он ответил, я склонилась над ним и начала втирать мазь в раны, стараясь прикасаться к нему как можно более нежно. Но он все равно вздрагивал, ибо рубцы были свежими и глубокими.

Я насчитала восемь рубцов — а сколько могло бы быть, не останови я расправу?..

— Царица просит прощения у вольноотпущенника? — заговорил он наконец, закипая от ярости.

— Если с вольноотпущенником обошлись несправедливо, то почему бы нет? Такого не должно было случиться. Если можешь, постарайся забыть это, хотя я не вправе ожидать от тебя подобного великодушия. И мы его не заслуживаем.

Я продолжала втирать мазь в его спину. С ним действительно обошлись слишком жестоко.

От моих последних слов Тирс, похоже, растаял, повернул голову и сказал:

— Он не заслуживает, но тебе я готов простить что угодно. — Неожиданно он издал слабый смешок. — Мне говорили, что знаться с тобой опасно. Но это стоит риска. — Он моргнул от очередного прикосновения к больному месту. — Теперь я понимаю, что имелось в виду…

— Кто так говорит?

Я должна была узнать.

— Да почти все в нашем лагере. Начиная… с самого Октавиана.

— Передай ему, что я постараюсь опровергнуть первую часть утверждения и подтвердить справедливость второй. Если… Впрочем, пусть прочтет мое послание, тут все сказано.

О Исида! Я действительно так действовала — втирала бальзам в раны вольноотпущенника и делала кокетливые намеки относительно моего злейшего врага? Но я обещала, я клялась пойти на все ради Египта!

— Что там внутри? — спросил он.

— Это предназначено для глаз одного только Окт… императора. — Я помедлила и добавила: — Тут плащ взамен твоего старого, порванного на спине. Возьми его и постарайся выбросить из памяти все, что произошло, кроме того, что делала я.

Я вытащила плащ из сумы, расправила и набросила ему на плечи. Это было одеяние из нежнейшей, тончайшей милетской шерсти. Окровавленная спина Тирса тут же запятнала ткань, но все равно — перед отбытием ему нужно чем-то прикрыться от солнца и дорожной пыли.