— Мой господин, мой муж, мой император! — шептала я ему в ухо. — Подожди меня!

Я знала, что ничто его не спасет: такая рана смертельна, и жизнь стремительно вытекала вместе с кровью.

— Как это могло случиться? — спросила я, прикрыв страшную рану ладонью. — Какой силы должен быть удар, чтобы поразить тебя сквозь панцирь!

— Я… я сам, — простонал он. — Не враг — сам Антоний. Победить Антония может только Антоний.

— Мой отважный император, — сказала я так, что он один меня услышал, и наклонилась поцеловать его. Его губы уже холодели.

— Эрос, — прошептал он из последних сил. — Эрос…

— Что Эрос? — Я только сейчас поняла, что его слуги нет.

— Он подвел меня. — Антоний попытался издать смешок, но это оказалось слишком болезненным. — Он не выполнил приказ. Представляешь… я приказал ему убить меня, а когда отвернулся, он убил себя.

Какой ужас! И предоставил Антония самому себе.

— О мой дорогой, — шептала я, баюкая его голову.

Наш уход получился не достойным и благородным, как задумывалось, но кровавым, болезненным и безвкусным.

— Вина! — слабо попросил Антоний.

Подали чашу, и с нашей помощью ему удалось приподняться, чтобы выпить.

— Октавиан идет, — произнес он, и мне пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова. — Из его приближенных нельзя доверять никому, кроме командира по имени Прокулей. Имей дело с ним.

— Дело? Какие у меня могут быть с ним дела? Я не намерена задерживаться в этом мире!

Выходит, он полагал, что я смогу это пережить? Какой трогательный оптимизм. Антоний сохранил его до самого конца.

Он схватил меня за руку, в то время как другой свободной рукой я, вне себя от горя, била и царапала собственные лицо и грудь. Антоний попытался помешать мне, но у него не было на это сил.

— Пожалуйста, — прошептал он, — не жалей меня из-за этого несчастливого поворота фортуны. Вспомни лучше, сколько лет я был ее любимцем, самым могущественным и блистательным человеком в мире. И даже мое нынешнее падение не стало постыдным.

— Да, — выговорила я сквозь слезы, которые туманили мой взор и мешали видеть его, еще живого и шевелившего губами. — Да, ты умираешь с честью. Боги послали тебе свой последний дар.

Я чувствовала, как пожатие его руки медленно, неохотно, но неуклонно ослабевает. Он закрыл глаза. Казалось, все его оставшиеся силы ушли на поддержание хриплого прерывистого дыхания, но с каждым натужным вздохом из раны на груди вытекало еще больше крови. Затем по телу пробежала дрожь, и он перестал дышать.

— Нет! — вскричала я.

Я страстно желала, чтобы его грудь всколыхнулась снова, хотя бы раз. Но этого не произошло. Рука его упала и бессильно повисла, причем пальцы (это врезалось мне в память) были наполовину согнуты — в точности так, как во время сна…

Его веки опустились. Его ресницы — длинные прекрасные ресницы, из-за которых я так часто поддразнивала его, — теперь оттягивали веки вниз, скрывая и занавешивая непристойную пустоту смерти.

Антоний умер. Мир перевернулся!

— Госпожа! Госпожа!

Я почувствовала, как кто-то оттаскивает меня, пытается отлепить от него. Нас почти склеивала кровь. Я не хотела покидать его и вцепилась в тело еще крепче.

— Друг мой, — послышался голос Мардиана, — отпусти его. Он ушел.

Я сопротивлялась, и им пришлось оторвать меня, после чего Мардиан на руках снес меня вниз по ступенькам.