— Насчет моего императора ты не права, — возразил римлянин. — Не следует приписывать ему жестокость и жадность. Он приказал ни в коем случае не причинять тебе вреда и не давать повредить себе.

— Конечно, ведь он хочет сохранить меня в целости, чтобы провести по улицам Рима во время своего триумфа. Не выйдет!

Я не допущу, чтобы меня откармливали и украшали, словно предназначенное на заклание жертвенное животное.

— Нет! Нет! Он желает тебе только добра. Дай ему возможность доказать чистоту его намерений.

— Кто ты такой? — спросила я.

— Меня зовут Гай Прокулей.

Прокулей? Антоний говорил, что с этим человеком можно иметь дело. Но почему?

— Мне доводилось слышать о тебе, — осторожно промолвила я.

— Что именно?

— Что ты достоин доверия.

Увы, Антоний слишком часто доверял людям, доверия не заслуживающим.

— Благодарю тебя за эти слова.

— Если ты и впрямь честный человек, передай своему господину мое непременное условие: пусть он возведет на трон Египта одного из моих сыновей, Цезариона или Александра, по его усмотрению, и гарантирует безопасность остальным детям. Если он так сделает, он получит и сокровища, и меня — пусть везет, куда ему вздумается.

На самом деле повторять судьбу Арсинои я не собиралась ни в коем случае, но сокровища вполне стоили наследия и безопасности моих детей. Ну а в триумфальном шествии Октавиана хватит и моей статуи.

— Он желает тебе добра, — настаивал Прокулей.

— Он желает получить мои сокровища, вот и все, — отрезала я. — Передай ему, что он должен сделать для получения их, и я не буду противиться.

— Доверься ему! — убеждал Прокулей. — Ты не представляешь всей меры великодушия императора. Дай ему возможность проявить его.

— Уже поздно, — сказала я. — Передай мои требования. Или, клянусь всем святым, мои сокровища охватит такое пламя, что его зарево позволит Октавиану читать без лампы.

Он быстро поклонился и ушел, сжимая меч. Меч, при виде которого мне хотелось открыть дверь и схватить его.

— Ну и представление, — промолвил Мардиан.

— Ох, Мардиан, — простонала я, бессильно опускаясь на холодный пол, — это безнадежно. Я не могу им верить, что бы они ни обещали. Я буду здесь узницей на те недолгие дни, пока остаюсь в живых. Как бы ни ответил на мои требования Октавиан, я должна уничтожить все, включая себя.

Я проиграла. Даже если он пообещает передать трон моим детям, я ничем не могу обеспечить выполнение обещания. Единственное, что у меня оставалось, — возможность уничтожить сокровища. Мне хотелось сделать это прямо сейчас. Мои опасения развеялись. Зачем мне жить дальше — чтобы увидеть еще один рассвет этого нечистого мира?

— Ну, а если Октавиан явится сам, ты ему поверишь? — спросил Мардиан.

— Нет. Это притворство. Он пообещает что угодно, лишь бы прибрать к рукам драгоценности. Я бы и сама на его месте так поступила. Я понимаю его, как он понимает меня.

Антоний, будучи человеком благородным, никогда по-настоящему не понимал нас — он был слеплен из иного, более чистого материала.

— Для меня нет другого выхода, кроме смерти: пока я жива, горечь и позор поражения неизбывны.

Снаружи стало темнеть.