За окном ветер пел свою вольную беспечную песню. Но мы были пленниками и могли лишь смотреть в окна. Беспомощные, как калеки.

Калеки. Ничего не значащие. Лишенные сил. Отстраненные от дел. Лишенные смысла существования. Калеки.

Но нет, я не калека. Я еще что-то значу и сумею доказать это — своей смертью.

Склонив головы, мы так углубились в свои мысли, что вздрогнули от неожиданности, услышав стук в дверь. Вошел Долабелла, одетый с изысканностью, подобающей молодому аристократу, делающему карьеру. Я безразлично подумала, что он очень хорош собой. Далеко пойдет в Риме.

— Ваше величество, — обратился он ко мне, — можем мы поговорить наедине?

Я кивнула. Все остальные молча поднялись и вышли в соседнюю комнату.

— Не желаешь ли закусить или выпить? — с улыбкой спросила я.

Октавиан не скупился, так что я могла принять не только одного гостя, но и целую когорту.

Он лишь печально покачал головой.

— Почему, Долабелла? — спросила я. — Что-то случилось?

Молодой человек выглядел встревоженным.

Он сделал несколько нервных шагов по комнате, а потом неожиданно опустился передо мной на одно колено, взял меня за руку и, глядя на меня с мольбой, сказал:

— Госпожа моя, царица! Надеюсь, ты поверишь мне. За несколько дней, что я служу твоим стражем, я проникся к тебе… глубоким уважением и симпатией.

К чему это он?

— Что ты хочешь сообщить? — спросила я.

Спросила со страхом, ибо, судя по искаженному мукой лицу, он собирался сказать нечто весьма серьезное. И явно не хотел лгать.

— Мне удалось подслушать, как император излагает свои планы. В ближайшие три дня он намерен покинуть Александрию и вернуться в Рим через Сирию, — произнес Долабелла, понизив голос.

— А что будет с нами? Что он решил?

Голос его стал еще тише. Он не хотел, чтобы кто-то, кроме меня, услышал его слова.

— Тебя, царица, посадят на корабль и отправят в Рим.

Так скоро! Осталось лишь три дня!

— А там… что будет со мной там?

Долабелла набрал воздуху, собираясь с силами.

— Он хочет провести меня по улицам в своем триумфе, — ответила я за него. — Не бойся сказать то, что я и так знаю. Ты уверен насчет его планов?

— Полностью. Он задумал грандиозные празднества. Три триумфа подряд — один в честь Иллирии, один в честь Актия и последний в ознаменование захвата Египта. Ты должна стать украшением праздника, его главным трофеем…

— Ну конечно, я ведь могу сыграть двойную роль, принять участие в двух шествиях. Ведь он уверяет, что с гражданскими войнами давно покончено, а при Актии римляне сражались не против римлян, а против египтян, — проговорила я с горькой иронией.

— Да, возможно, тебе придется принять участие в обоих шествиях, — печально признал Долабелла.

— Спасибо за предупреждение.

Итак, три дня!

— Жаль, что мне пришлось сказать это, но я подумал, что оставить тебя в неведении жестоко и несправедливо.

— Да. Спасибо за то, что ты это понял.

Три дня!

— Если я могу что-то сделать…

— Да, есть кое-что. Я намерена обратиться к Октавиану с письменным прошением, а тебя попрошу передать его и постараться убедить выполнить то, о чем я прошу. Для меня это очень важно, жизненно важно.

Со странным спокойствием я направилась к письменному столу, расправила папирус и принялась подбирать нужные слова. Времени у меня было очень мало. Бдительность стражи необходимо усыпить, как и бдительность Октавиана.