Великому императору Цезарю привет.

Молю тебя в твоем божественном милосердии позволить мне устроить жертвоприношение у гроба моего мужа, а также, в соответствии с древним обычаем Египта, свершить в усыпальнице поминальную тризну. Без этого его дух не обретет покоя.

Я вручила записку Долабелле, который внимательно прочитал ее и кивнул.

— Я сделаю все, что в моих силах, госпожа.

— Это очень важно для меня. Я не могу отплыть, не сотворив последнего обряда. Он не может быть настолько жестоким, чтобы отказать в этом. Тем более я никуда не денусь: солдаты проводят меня до самого мавзолея.

Именно «до мавзолея» — внутрь они не войдут. Будут охранять вход и, разумеется, проверять приносимую туда пищу. А то, от чего они обязаны меня оградить, уже дожидается меня внутри.

Пусть же корзина пока постоит там, где ее спрятали.

— Это печальная обязанность, госпожа, но я еще раз обещаю сделать все, что в моих силах.

— Тебе не следует печалиться. Я сама довела себя до нынешнего положения, твоей вины тут нет. Напротив, — я коснулась его руки, — твоя доброта помогла мне легче переносить мою участь. А теперь иди, выполни мою просьбу.

Он кивнул, потом быстро повернулся и ушел.

Так мало времени! Я спешно призывала друзей — ибо эти люди были моими друзьями, а не просто свитой — обратно в комнату. Предстоящее не было тайной ни для кого из них, кроме Олимпия. (Прости, мой друг!) С ним мне следовало проявлять осторожность.

— Ну, что там? — осведомился Мардиан.

Его обычно невозмутимый голос звучал взволнованно. Следом за ним в комнату вошли остальные.

— Долабелла оказал мне любезность: он сообщил о намерении Октавиана посадить меня на корабль и отправить в Рим. Для участия в его триумфе.

«О боги! — про себя взмолилась я. — Только бы никаких бессмысленных воплей ужаса и негодования!»

Боги мне вняли: мои спутники восприняли известие с суровым спокойствием, ограничившись понимающими кивками.

— Мы тебя подготовим, — промолвила Хармиона.

Все поняли, что она имела в виду. Все, кроме Олимпия.

— Сам Октавиан не любит моря, он отправится в Рим по суше, — продолжила я, думая о том, что однажды я уже совершила морское путешествие навстречу другой судьбе. Повторять этот путь теперь я не намерена. — Если мы уедем одновременно, я вполне могу прибыть в Рим раньше его.

— А когда намечается отъезд? — осведомилась Хармиона.

— Через три дня, — ответила я и повернулась к Олимпию. — Друг мой, теперь я попрошу тебя вернуться домой к жене. Ты единственный из нас, у кого есть семья за пределами дворца. Пожалуйста, иди. Для меня ты уже сделал все возможное — видишь, как все зажило?

— Нет, я останусь рядом с тобой, пока корабль не поднимет паруса, — попытался возразить он.

— Ничего подобного! Или ты забыл, что я дала тебе поручение? Сейчас важно, чтобы ты покинул нас и держался по возможности подальше. Свитки уже у тебя, кроме последнего, который я дописываю и закончу до своего отъезда. Будь готов явиться за ним и присоединить его к остальным: он будет там же, где прочие мои вещи. Я оставлю письменное распоряжение, чтобы тебя к ним допустили. Римляне выполнят мою волю. Выполни и ты свое обещание. Помни — Филы и Мероэ! Я полагаюсь на тебя.

Он схватил меня за руки и сжал их с такой силой, что мне стало больно.

— Я не могу просто уйти, покинуть дворец и вернуться в Мусейон!

Я глубоко заглянула ему в глаза, чтобы он не только услышал, но и прочувствовал мой приказ.