Жрец сказал, что под тонкими пластинками золота дерево может сохраняться веками, и твоя статуя будет объектом поклонения вместе со статуей Исиды. У тебя уже сейчас есть преданные поклонники, являющиеся в святилище, дабы засвидетельствовать свою верность.

Порой мне кажется, что неправильно заключать живое дышащее дерево в футляр из неподвластного времени сурового золота. Но что поделать? Это превратит тебя в богиню, поможет обрести нетленность и править вечно, воцарившись в людском воображении.

Жрец говорит, что слово «Филы» представляет собой искаженное на греческий манер египетское «пилак», что означает «конец». Некогда этот остров обозначал конец владений фараонов, конец Египта, предел нашего самосознания. Теперь он стал концом твоего пути, местом упокоения твоих мыслей, твоих деяний, твоей жизни, оберегаемых богами от проклятия небытия. Здесь, в объятиях Исиды, ты не умрешь никогда.

Теперь я поверил в это и уступаю тебе с радостью.

Послесловие автора

Вознамерившись написать биографический роман о Клеопатре, я столкнулась с двумя противоположными реакциями, в равной степени основанными на ошибочных представлениях.

«Почему Клеопатра? — говорили одни. — Про нее и так все всё знают: духи, змеи, искусство обольщения, любовники и так далее».

А ведь это распространенное заблуждение. То, что «известно» широкой публике о моей героине, зачастую основано на измышлениях ее недругов. И это неудивительно, если вспомнить, что к числу таковых принадлежали мастера пера вроде Цицерона, Вергилия и Горация. Их писания пережили века, а иная версия событий никем не популяризировалась.

Другие же утверждали: если не брать в расчет расхожие измышления, подлинные сведения о Клеопатре столь скудны, что на их основе невозможно создать исторически достоверное повествование.

И это тоже заблуждение. На самом деле о Клеопатре достоверно известно не так уж мало, причем вплоть до мелочей. Мы точно знаем, какими языками она владела, можем назвать по именам ее приближенных, охарактеризовать тембр ее голоса и даже рассказать о ее пристрастии к расписной керамике из Роса, что в Сирии. Кое о чем, даже при отсутствии прямых указаний в документах, можно догадаться. Скажем, известный эпизод с закатыванием в ковер свидетельствует о небольшом росте и стройном телосложении — иначе этот трюк вряд ли удалось бы проделать.

Естественно, что по окончании любой войны историю пишут победители. После того как Антоний и Клеопатра потерпели поражение, партия Октавиана надолго заставила умолкнуть голоса тех, кто придерживался иной, отличной от официальной, точки зрения на драматические события. Однако голоса истории доносятся до нашего слуха и сквозь толщу времени. Мы в состоянии воссоздать по крупицам подлинную историю Клеопатры.

Даже в тенденциозных комментариях самого Октавиана и в трудах историков, описывавших события сто пятьдесят или двести пятьдесят лет спустя — таких, как Светоний, Плутарх или Дион Кассий, — есть элементы объективной информации. Особенно ценен в этом смысле Плутарх. В его распоряжении имелись воспоминания личного врача Клеопатры Олимпия, составившего отчет о последних днях царицы и ее смерти. В описании этого события Плутарх отступает от традиционно неприязненного отношения к Клеопатре, идущего от Октавиана, и пишет о ней с симпатией. Стоит заметить, что Шекспир в известной трагедии следует Плутарху настолько близко, что настрой пятого акта трагедии резко отличается от остальной части пьесы.

Так или иначе, как минимум четверо из действующих лиц моего повествования — сама Клеопатра, Цезарь, Антоний и Октавиан — представляют собой исторические личности, вошедшие в легенду. Работая над их образами, нужно было отделить легендарное от реального, вымысел от действительности.