— Нет, не уходи. Останься и объясни, зачем пришел.

Я потянула его в каюту, и он, после небольшого колебания, вошел. Я затворила за ним дверь.

— Вот что. — Антоний показал бумаги, которые держал в руках. — Мне подумалось, что нам нужно поговорить наедине. А здесь меньше вероятности, что нас подслушают, чем в моей резиденции.

— Хорошо.

Я умолкла, ожидая дальнейших объяснений. Почему дело не могло подождать до утра? Почему он отправился за бумагами, ничего мне не сказав, а потом вернулся? Почему он казался таким напряженным?

Как бы невзначай (не хотелось, чтобы у него создалось впечатление, будто мне не по себе) я наклонилась, подняла шаль и накинула ее на себя, словно защитный покров.

— Ты помнишь о документах Цезаря? Тех, из его дома?

Он помахал свитками, словно они могли говорить.

— Что с ними?

Все это было так давно… Да и какое значение имеют старые деловые записи? Единственное, что казалось важным, — это завещание, где Цезарь проигнорировал Цезариона и усыновил Октавиана.

— Я переделал их, — признался Антоний. — Я хотел рассказать тебе, объяснить… Я покажу тебе оригиналы.

Он выглядел смущенным.

Я не обрадовалась. Да, конечно, мне хотелось снова увидеть почерк Цезаря, хотя это и болезненно, но почему именно ночью, когда я так устала?

— Тут света мало, — попыталась возразить я, чтобы не садиться за бумаги прямо сейчас в угоду Антонию.

С другой стороны, отталкивать его не стоило: это может свести на нет весь мой дипломатический успех.

— Ничего, нам хватит. — Антоний махнул рукой; не спросив разрешения, уселся за мой письменный стол, развернул первый свиток и, склонившись над ним, стал водить пальцем. — Вот видишь, здесь, где он назначил магистрата надзирать за играми…

Я устало подошла и остановилась у него за плечом, пытаясь понять, из-за чего он так горячится. В полумраке я едва разбирала слова, да и Антонию, судя по тому, как низко он склонился, чтение тоже давалось с трудом.

— А почему нас должно волновать, кому и как устраивать те игры? — спросила я.

Чтобы говорить с ним, мне пришлось склониться еще ниже, буквально прильнув к его спине и плечам.

— Я тут многое изменил, — признался он. — Вот только одно из изменений. Взгляни на почерк. Видишь, он немного другой.

Мне пришлось наклониться еще ниже — и прижаться к Антонию еще сильнее. Неожиданно я поняла, что чувствую теперь только его.

— Да.

Я сглотнула.

— Всегда чувствовал себя виноватым из-за этого. Потом я использовал его печать, чтобы, так сказать, усилить свою руку…

«Я правая рука Цезаря», — говорил он.

— Твоей руке требовалась сила, чтобы отомстить за него, — отозвалась я. — Ничего страшного — ведь ты думал о нем.

Я помолчала.

— А зачем ты открылся мне?

Он вздохнул, его плечи двинулись, и я вместе с ними.

— Наверное, потому что ты единственная, кто имеет право — во всяком случае, в моем представлении — простить мне подобные вольности. Ты можешь сказать: «Я прощаю тебя от имени Цезаря», — если поймешь, какая сложилась ситуация и почему коррективы были жизненно необходимы.

— Да, я понимаю. Я уже сказала: я в вечном долгу перед тобой, потому что ты отомстил за него. Если пришлось по ходу дела изменить правила, что ж…

Я начала отстраняться от него, поскольку разобрать написанное мне так и не удалось.

Но когда я попыталась выпрямиться, он тоже сделал движение, и его щека мимолетно коснулась моей.