— Я спер ее из коммуналки в центре Питера, когда был в гостях у лучшего друга.

— Ты украл вазу у друга и гордишься этим?

— Да нет же! — Он подскакивает, меняя расслабленную позу. Садится ближе, чтобы я прямо прочувствовал всю ее значимость. — Эта ваза его сварливой соседки, что дышать не давала. Ну, я и взял… чтобы было куда цветы ставить. Чего ты опять глаза закатываешь?

— Есть здесь что-то, чего ты не украл?

Рыжий замолкает. Я сдаюсь, откладываю вазу в сторону, к тем вещам, которые оставлю. Когда оборачиваюсь, Рыжего уже нет. Иногда он напоминает капризного ребенка. С ним бывает сложно выстроить диалог. Он любит закрываться и прятаться. Его излюбленная тактика — отшутиться и сразу же перевести тему. Моя излюбленная тактика — все это схавать и дальше играть в слепого сапера, который не способен определить цвет проводов на ощупь.

— Не обижайся. — Я говорю это в пустоту, зная прекрасно, что он слышит.

— Сам будто святой.

Из кучи на меня сваливается мешок — тяжелый, доверху набитый вещами. Хорошо, что мягкий. Плохо, что приходится обниматься с ним на пыльном скрипучем полу. Смотрю в деревянный потолок и думаю о том, как сильно устал. От прокрастинации меня отвлекают тихий писк и легкое шуршание когтистых лапок по полу. Рядом пробегает мышь, я подскакиваю. Рыжий принимается хохотать до слез.

У меня сердце будто в пятки уходит. Я понимаю прекрасно, что мышь боится меня сильнее, чем я ее, но каждый раз дергаюсь, как в первый. Мне не нравится лишняя живность, я вырос в стерильных условиях, и для меня любой паук — враг чистоты и порядка.

— Враги порядка тут совсем не пауки с мышами.

— Можешь, пожалуйста, не лезть мне в голову?

— Я это не контролирую. — Рыжий руками разводит и пожимает плечами. — Просто слышу, и все.

— Просто слышишь, просто сны мои видишь… У тебя всегда все просто.

— Нет. Было бы все просто, я бы не был мертв.

Это его обаяние, природный талант — говорить самые грустные вещи так, будто это шутка. Только смешного в них для меня мало. Раньше я думал, что ему свернули шею, — он слишком часто ей хрустит. А потом поднялся на чердак, увидел сломанную балку, на которую был намотан кусок веревки. Люди не от хорошей жизни таким занимаются.

Мне в лицо летит свитер. Шерстяной и колючий. У меня аллергия на шерсть. От секундного прикосновения я не умру, но когда сыпь полезет, будет неприятно. Этот свитер я сворачиваю аккуратно и убираю в коробку для вещей. Ладони и щеки сразу же начинают чесаться.

Выкидывать что-то в век разумного потребления — глупость. Буду раздавать, продавать. Может, кому-то эти вещи еще пригодятся. Арендодатели обещали скидку, если получится разгрести весь хлам. Из пакета рядом вытаскиваю старенький анорак, который сейчас на Рыжем. Ретро JAKO с красными, темно-зелеными и белыми вставками. За такой даже сейчас убьют.

— Я был уверен, что меня в нем закопают. — Рыжий отзывается прямо у меня над ухом. Голос звучит недовольно, будто его последнюю просьбу так никто и не выполнил.

— А ты при жизни классические костюмы носил?

— Ты за кого меня принимаешь?

Рыжий всем своим видом показывает, что этот вопрос для него оскорбителен.

За того самого друга отца, которого в девяностых зацепила шальная пуля. У друга отца каждая история начинается со слов: «Вот когда мы с Мишкой…»

Пока я разглядываю артефакт, Рыжий садится напротив.

— Откуда узнал? — Его тон меняется. Рыжий больше не шут, теперь он — король.

— Говорил же: не лезь ко мне в голову.