— Говорил же: не лезь ко мне в голову.

Вспоминаю, как его могила выглядит. Невысокая металлическая оградка, выкрашенная в самый уродский оттенок голубой эмали. Травы по пояс, потому что к нему никто не ходит. Насколько там фотка стремная? Скорее всего, из паспорта, обычно для фото люди так не позируют. Огорожено огромное место, но рядом никто не закопан. Только Рыжий лежит под землей на глубине двух метров, а поблизости — железный столик с косой деревянной скамейкой.

— Суки. — Он вскакивает с места.

Я аккуратно сворачиваю анорак, думаю, в какую коробку его определить. Ни в одну не подходит. Анорак остается лежать рядом, пока остальные пакеты и мешки пустеют, а коробки заполняются.

До вечера Миша, он же Рыжий, больше ни слова не говорит. Рыжим он представился сам, когда я впервые его увидел. Он сидел, выглядел грустным и сначала не отвечал. Думал, что я не с ним, а с кем-то другим разговариваю, ведь раньше его никто не видел. Минут через двадцать он уже вовсю шутил и повторял, что ждет друзей. О друзьях Рыжего я знаю мало. Обрывки историй, которые он сам рассказывал. Такие, как, например, причина, по которой я должен оставить вазу.

Вся его жизнь — это пазл, который мне совсем не хотелось и до сих пор не хочется собирать. Но нужные детали каждый раз попадаются под руку.

Подписывая коробку с зимними вещами, я оборачиваюсь к нему. Он смотрит в окно. На этом огромном чердаке старой советской дачи он выглядит ничтожно маленьким — несмотря на широкие плечи, рост под два метра и огромные ладони, если сравнивать с моими.

— Ты уверен, что они когда-нибудь придут?

Смотреть на его муки ожидания больно. Он как верный пес, которого бросили, но любящее безвозмездно и вопреки сердце не осознает предательства.

— Каждый, кто умер здесь, в доме, рано или поздно вернется.

— Мне нужно начертить круг из соли, повесить иконки на стену или крест на дверь?

На мой вопрос Рыжий вздыхает.

— Эти будут не опасны. Остальные и так тебя не особо трогают.

— А могут трогать по-особенному?

Миша молчит, я больше не спрашиваю. Ответ кажется очевидным. Конечно, могут. Конечно, будут, если не перестану в душу лезть без спроса и устраивать там раскопки, на которые никто разрешения не давал и бумажки нужные не подписывал. Я, кстати, не археолог. Даже если у меня под носом сокровище лежать будет, я его пропущу, а самой своей великой драгоценностью назову обычный мусор.

И если о мусоре говорить. То, что действительно им является, одним мешком скидываю на этаж ниже. Коробки аккуратно расставляю, чтобы освободить пространство чердака. Олимпийку прячу в старенький пустой комод, чтобы не погрызли мыши. Рыжий этому не сопротивляется, молча смотрит, как я спускаюсь.

— Выключи свет, пожалуйста, — прошу я.

Стою у лестницы, держась за деревянную ступеньку, заглядываю в открытый люк. Закрывать не хочу: крышка от него весит целую тонну.

— И спокойной ночи!

В ответ тишина. Только лампочка пару раз моргает, как и свет во всем доме. Слышу тихий, но до боли знакомый хлопок и понимаю: завтра мне нужна будет новая лампочка.

Про себя бурчу, что можно было и рукой по выключателю клацнуть. Всего-то пальчиком нажать. Но если дело не касается бутылки пива, то зачем зря напрягаться?

Мешок оставляю у забора. Мусор вывозят по воскресеньям, до этого времени в пакетах любят рыться собаки, и надоедливая соседка каждый раз ругается: мол, это мой мусор, она потом по всей дороге собирает, потому что он у меня с ночи стоит, а выносить пакеты надо утром. Я что, похож на человека, который встает утром в воскресенье, чтобы выкинуть мусор? Мне даже на работу вставать тяжело. На общих созвонах присутствую лишь номинально и делаю вид, что слушаю. На самом деле я все еще сплю. Почему меня до сих пор не уволили, одному только богу известно.