Раф взял у нее из рук тарелку и поставил на полку.

– Откуда у вас вдруг столько терпения? Она ведь трудный ребенок.

– Не трудный, а растерявшийся. – Гинни подала Рафу последнюю тарелку и повесила полотенце на место. – Это совсем не просто – потерять мать как раз тогда, когда сама начинаешь сознавать себя женщиной.

Раф прислонился к шкафу и сложил руки на груди.

– Вы про кого говорите, про Джуди или про себя? На секунду Гинни растерялась.

– Кажется, у нас с Джуди больше общего, чем мы предполагали. Иногда это помогает нам понять друг друга, а иногда, наоборот, мешает. Во всяком случае, я обнаружила, что упрямства нам обеим не занимать.

Раф ухмыльнулся.

– Я тоже это обнаружил.

– Смейтесь, смейтесь, но если бы вы знали, скольких нервов мне стоила подготовка к турниру... – Гинни оборвала себя на полуслове и вгляделась ему в лицо. – В чем дело?

И тут он вспомнил надвигающуюся уборку тростника и свое горькое сожаление, что вынужден разочаровать детей.

– На меня обрушились неожиданные дела. Отвернувшись, Гинни медленно развязывала тесемки фартука.

– Ясно. Вы не приедете.

– Гинни...

– Не надо ничего объяснять, – деревянным голосом выговорила она, проходя мимо него. – Я все понимаю.

Раф схватил ее за руку и повернул лицом к себе.

– Ничего вы не понимаете, черт бы вас побрал! Мне необходимо там быть. Я занял деньги на короткий срок и надеялся, что верну их раньше. Но не смог... – Он помолчал: не стоит ей говорить, что он давно бы расплатился, если бы ее дядя отдал ему то, что должен. – Скажем так, у меня осталось меньше месяца на то, чтобы рассчитаться с банком «Барклай и Тиббс». Если я этого не сделаю, о будущем можно забыть.

– А разве нельзя их попросить об отсрочке платежа? Папа всегда так делал.

– У вашего папы имя, – с горечью сказал Раф. – А меня даже не допускают к банкирам – я должен разговаривать с каким-то клерком. По его словам, его высокопоставленные хозяева слишком заняты, чтобы тратить на меня время.

Гинни поморщилась, и Раф только тут осознал, с какой силой он сжимает ее руку. А еще собирался обращаться с ней нежно! Он отпустил ее руку, но отойти от нее не мог.

– Как это несправедливо! – сказала Гинни. – Откуда они знают, какой вы человек, ни разу с вами не встретившись?

Ее забота растрогала Рафа, но одновременно довела до его сознания, как мало она о нем знает.

– Дело в том, что я, как говорится, прошел через огонь и воду, – признался он. – С четырнадцати лет я добывал себе пропитание где мог и как мог, а банкиры любят клиентов, которые сидят дома. Они считают, что иметь дело с такими перекати-поле, как я, рискованно.

– Ну и дураки! – негодующе воскликнула Гинни. – Надо быть слепым, чтобы не понять, что они ничем не рискуют, занимая вам какую-то несчастную тысячу долларов.

Гинни сказала это так горячо, что Раф решил сам рискнуть.

– Вы так считаете? – спросил он. – А вы мне доверились бы, моя прекрасная дама?

Конечно, он говорил совсем не о финансовых делах, он хотел знать, доверяет ли она ему в делах сердца. Он жадно смотрел на ее прекрасное лицо, изнывая от желания обладать ею, убедить ее освященным веками способом, что она принадлежит ему.

Но решение должно исходить от нее, и Раф затаив дыхание ждал ответа.

Гинни отвернулась и принялась снимать фартук и вешать его на крючок. Эта простая процедура почему-то заняла у нее очень много времени.