|
Задумано – сделано. Нельзя сказать, чтобы в его шутке совсем не было юмора, но он явно не учел, что тем самым с самого рождения повесил своему сыну жернов на шею. Впрочем, утверждать, что все свое детство Мейер Мейер только и делал, что непрерывно дрался из-за своего имени или религии, было бы явным преуменьшением. Он не только дрался, он еще и медленно вызревал как дипломат. Он быстро понял, что лишь некоторые битвы можно выиграть кулаками, остальные надо выигрывать языком. Таким образом он усвоил себе манеру относиться ко всему с величайшим терпением, которая в конце концов и помогла ему залечить шрамы, нанесенные хотя и невинной, но все же несколько двусмысленной шуткой отца. Мало-помалу он дошел даже до того, что сумел простить старика перед его смертью. И теперь в свои тридцать семь лет он был лыс, как знаменитый американский кондор, что свидетельствовало о тех страданиях, которые ему пришлось пережить.
Мейер терпеливо повторил: – Так как же ваше имя, сударыня? – Мэри Мердок, Только не понимаю, вам-то что с этого? – Ничего, – сказал Мейер и глянул на О'Брайена, который даже отодвинулся, как бы не желая иметь ничего общего с этой женщиной одной с ним национальности. – Вы сказали, что Соколина нет дома. Когда он ушел, нельзя ли узнать? – Рано утром. Взял с собой этот чертов рожок и ушел. – Рожок? – Ну, тромбон, саксофон, откуда я знаю, как он называется, будь он неладен. Дудит в него по утрам и по вечерам. Такого несусветного визга вы еще не слышали. Если бы я знала, что он будет играть, ни за что не сдала бы ему квартиру. Но, впрочем, я и сейчас могу его вышвырнуть на улицу. – Вам не нравится, когда рядом играют? – Можно и так выразиться, если вам хочется, – ответила Мэри Мердок. – Меня от этого тянет блевать, ясно? – Да, вам очень точно удалось передать вашу мысль, – сказал Мейер, чуть не поперхнувшись. – Откуда вам известно, что Соколин ушел со своим инструментом? – Видела его с ним. У него есть футляр, черный такой. Он в нем носит эту чертову штуку, в футляре. – Футляр для трубы? – Тромбона, саксофона, черт его разберет. Но орет она так, что чертям тошно. Как ее ни называй. – А как долго он здесь живет, мисс Мердок? – Миссис Мердок, если вас не затруднит. Он живет здесь две недели. Но если он будет продолжать дудеть на своем проклятом саксофоне, долго он тут не задержится, это я вам гарантирую. – Так что у него все-таки, рожок или саксофон? – А может быть, и труба, а может быть, и еще какая чертова дудка, – сказала она. – У него неприятности с полицией? – Не совсем. Вы имеете какое-нибудь представление, куда он пошел? – Нет. Он ничего не сказал. Просто я случайно видела, как он уходил, вот и все. Обычно он околачивается в баре на авеню. – На какой авеню, миссис Мердок? – Авеню Довер-Плейнз. Ее все знают. Вы что, правда не знаете, где это? – Нет. – Пройдете два квартала и под эстакаду. Довер Плейнз-авеню. Вам всякий покажет. Он обычно торчит в баре «Веселый дракон». Неплохое имечко для бара, да? Скорее похоже на китайский ресторан, – миссис Мердок улыбнулась. Улыбка ее была так же привлекательна, как оскал черепа. – Вы точно знаете, что обычно он бывает там? – Еще бы! – Откуда вы можете это знать? – Да уж знаю, – сказала миссис Мердок. – Я и сама не считаю зазорным иной раз пропустить рюмочку. – Понятно. |
