Иниго поднялся и несколько секунд разглядывал ее сверху, прислушиваясь к стуку колес.

— Я в печали, Сюзи, — медленно проговорил он. — А ведь должен быть счастлив, что остался с вами наедине. Последнее время мое счастье только в этом.

— Почему, Иниго?

— Не буду повторяться. Я только хотел сказать, что я в печали. Впрочем, воскресный вечер всегда навевает на меня печаль… есть в нем что-то душераздирающее.

— Понимаю, — тихо произнесла Сюзи и вдруг посуровела. — Нет, не понимаю! Садитесь, мастер Джоллифант, мистер Определенно, и немедленно развеселитесь, не то я вас поколочу! Хотя можете и погрустить, — добавила она, украдкой бросив на него взгляд, — если причина вашей грусти — я.

Они сели рядышком и стали болтать под лязг и стук поезда, мчащегося сквозь таинственный мрак к далекому Миддлфорду. Время шло, и Сюзи говорила все меньше и меньше, потом начала зевать и наконец уснула, забившись в свой уголок. Тут ее разбудил проводник, пришедший за билетами. Через несколько минут Сюзи задремала вновь: на сей раз ее голова стала клониться в сторону Иниго и вскоре замерла на его плече, где и осталась — к его вящему восторгу. Быть может, восторг этот слегка отдавал горькой иронией, ведь Сюзи ясно дала понять, что ему не на что надеяться, и ее просто сморил сон. Но все же она будто бы доверилась ему, и под легким весом девичьей головки в Иниго вновь проснулась надежда. Даже онемение, быстро завладевшее его членами, имело оттенок романтической красоты.

Где именно остановился поезд (на часах было несколько минут одиннадцатого), Иниго так и не узнал. Вроде бы вокзал был довольно большой. Сюзи открыла глаза, вздохнула и опять заснула, а Иниго стал молить Бога, чтобы никто их не побеспокоил. Однако в последний миг, после свистка, дверь распахнулась и в купе вошла промозглая ноябрьская ночь в компании крупного джентльмена. Иниго поднял на него убитый горем взгляд. Незнакомец посмотрел на Иниго с веселым интересом. Он сел посредине противоположного сиденья, снял шляпу, отер лоб, поджег сигарный окурок, положил по жирной волосатой руке на каждое колено и стал пускать благожелательные облачка дыма в сторону Иниго и спящей Сюзи. То была хорошо развитая особь тучного джентльмена, каких можно встретить на любых скачках, соревнованиях по боксу и футбольных матчах, в каждом спортивном клубе и мюзик-холльном баре. Голова в форме груши начиналась огромной челюстью и заканчивалась узким покатым лбом, украшенным посередине двумя обращенными друг к другу кудряшками. Глаза у него были выпучены, маленькие усики немилосердно нафабрены, а нос блестел. Некоторые признаки свидетельствовали в пользу того, что в его обширных внутренностях сейчас старательно трудилась многочисленная бригада двойных виски. Все это Иниго отметил с большим недовольством.

Джентльмен вынул изо рта окурок и медленно, тяжеловесно подмигнул Иниго.

— Чуть не опоздал, — добродушно сказал он. — В десять еще был в баре «Белая лошадь», а теперь вот здесь. Ничего себе пробежка!

Иниго едва заметно кивнул, но и этого хватило, чтобы дружелюбный разрушитель идиллий проникся к нему самыми теплыми чувствами.

— Вот, — сказал он, словно фокусник выудив откуда-то фляжку, — угощайтесь. Пейте-пейте, на всех хватит. Нет? Может, ваша жена захочет? А, она вам не жена? Стало быть, возлюбленная. Ох уж эти жены и возлюбленные! — воскликнул он, поднимая фляжку. — Выпьем за то, чтобы они никогда не встречались! — Он исступленно выпил.

— Учтите, — строго проговорил он, — насчет жен и возлюбленных я просто пошутил.