Лишь спустя несколько дней я сообразил, что этот бюст раньше стоял на главной площади, на том же пьедестале, где теперь находится статуя Бригадного Генерала. Мне живо представилась толпа ликующих солдат, набросившихся на бюст с топорами, цепями и монтировками. Не знаю уж, как его доставили туда, на дно оврага, но в тот момент бюст показался мне отрубленной головой железного исполина, чей торс наверняка валяется где-то неподалеку. Больше я в этот овраг не захаживал.

Я показал Лоуренсу нелепый купол здания парламента, которое стояло с заколоченными дверями. Показал библиотеку, куда так и не привезли ни одной книги. Школу, где не состоялось ни одного урока. Микрорайоны со служебными квартирами для всех, кто должен был сюда съехаться для работы в административных учреждениях и в сфере услуг. Некоторые, правда, съехались. Но рабочих мест так и не нашлось. Потом в городе стало неспокойно, и в итоге люди тихо покинули его. Здесь застряла лишь горстка служащих. Иногда я встречал их на улицах — жалкие фигурки, затерянные посреди необитаемых просторов, обряженные в нелепую униформу.

Достигнув окраины, шоссе вдруг обрывалось, словно обрезанное по линейке. Здания замерли у незримой черты, за которой начиналось царство буша — бурые травяные пустоши с муравейниками и колючим кустарником. На горизонте темнела полоска леса.

У конца шоссе Лоуренс остановил машину и долго сидел, вглядываясь в знойное марево. Как давеча в грязном коридоре пристройки, на его лице выразилось смятение.

— Что нам теперь делать? — спросил он.

В его голосе мне послышалась нотка отчаяния.

— Хотите выпить?

— Но где?

— В городе есть бар.

— Правда?

Он поглядел на меня косо — должно быть, заподозрил насмешку. Но я говорил всерьез. В заведении Мамы Мтембу было очень мило. В любое время бар кишел людьми. Попадая туда из безлюдного города, ты словно бы оказывался в другом мире. Отсидев положенное время на службе, туда стекались все. В тот день мы устроились в крохотном дворике бара, под бугенвиллией. Чувство пустоты, праздности, затерянности в глуши — все это осталось снаружи. Нам было комфортно, как в любом городе мира, в безымянной счастливой стране. Грязные пластмассовые столы, унылые лица завсегдатаев — подумаешь! Главное, что вокруг людской гам и суета, упоительная иллюзия общности, обволакивающая, как море.

Мама Мтембу была необыкновенно тучная, старая женщина. На людях она всегда появлялась в одном и том же цветастом платье. Ее щербатый рот постоянно улыбался. И неспроста! Ведь Мама Мтембу владела единственным коммерческим предприятием в городе, которое процветало. Вначале она открыла в этом здании гостиницу, но по очевидным причинам дело не пошло. Два этажа с номерами стояли пустые, как и наша больница. Вся жизнь сосредоточилась внизу — в баре и во дворике.

Хозяйка, приветливая и потная, подошла, чтобы вытереть наш столик засаленной тряпкой.

— Как вы сегодня, мистер доктор?

Хотя я часто появлялся в баре и вдобавок прожил в ее отеле две недели, когда впервые здесь оказался, Мама Мтембу так и не выучила моего имени.

— Хорошо, Мама. А вы?

— По-прежнему, по-прежнему. Кто ваш друг?

— Его зовут Лоуренс Уотерс. Он врач, приехал работать в нашей больнице.

— Добро пожаловать. Принести вам пива?

Когда она отошла, он спросил:

— Почему вы зовете ее Мама?

— Ее так все называют.

— Но почему?

— Не знаю. В знак симпатии, наверно. Или уважения. Не знаю.

Окинув взглядом людей во дворике, он заметно расслабился.