Наши соития стали иными: звериными, жадными, неласковыми. По-видимому, теперь секс стал для нас просто сексом. Ушла романтика. Теперь я брал Марию, не церемонясь. Не насиловал, нет, но давал выход своей злобе. Я всегда был сверху, придавливал ее к полу. Она пассивно поддавалась, потворствовала моим капризам. Но что бы мы ни вытворяли, настоящей близости между нами больше не было. Мы даже не пытались разговаривать. Казалось, я ищу в ней то, чего мне не дано достичь; понапрасну бьюсь в тяжелую, неприступную дубовую дверь.

Теперь я всякий раз ей платил. И это была именно плата. Наши встречи были чисто прагматическими актами купли-продажи. Если мы и говорили, то об условиях сделки. Пару раз она предупредила меня, чтобы в определенную ночь я не приходил. Я принимал эти ограничения, не позволяя себе никакой эмоциональной реакции. У меня не было соперника. Он существовал разве что в форме запретных дат. Или в чисто символическом присутствии белой машины перед хибаркой.

Лишь однажды пропасть между нами сузилась, и она спросила:

— Где этот человек — твой друг?

Вопрос я понял не сразу:

— Лоуренс? Он для меня не друг.

— Нет?

— Нет. Ну-у… может быть, и друг, — проговорил я, глядя, как она надевает через голову платье, просовывая руки в драные рукава. — Почему ты им интересуешься?

Она сделала жест рукой.

— Его лицо?..

— Да.

— Ну и какое у него лицо?

Она собралась было ответить. Но, осекшись, лишь помотала головой. Мы переглянулись… И все стало как обычно: опять стена, опять громадная пропасть.

— Ты приходишь в пятницу? — спросила она.

И сюда добрался!.. На бревенчатой стене хибарки точно мелькнула фигура Лоуренса. Повеяло его маниакальным, беспокойным энтузиазмом. Трудно было представить, что всего два месяца тому назад в моей жизни не было никакого Лоуренса Уотерса.

О Марии я ему не рассказывал. Почему, сам не знаю. Все решилось в тот момент, когда он огорошил меня вопросом: «Вы спали с этой женщиной?» Я ответил поспешно и лживо, но вовсе не потому, что у меня был какой-то расчет. Просто я инстинктивно воспринял его догадку как угрозу и солгал, чтобы защитить себя. Пришлось лгать и дальше.

Я врал, хотя он отлично знал, куда я езжу. Уже то, что он никогда меня об этом не спрашивал, свидетельствовало: он знает. Не говоря ни слова, он наблюдал, как я принимаю душ, переодеваюсь и исчезаю в ночи. Иногда, вернувшись, я видел, что он еще не спит. За моими ночными отлучками много лет наблюдала вся больница, и никто не заводил о них речи. Но другие могли лишь строить догадки. А он знал.

Итак, даже эта малая доля моей жизни, оплачиваемая наличными, чтобы понадежнее отделить ее от прочих, теперь была связана с Лоуренсом. Шли недели, мы все больше свыкались друг с другом — или смирялись, но в моей голове постоянно звучал вопрос, который он задал мне вскоре после знакомства: «В какой момент вы осознали, что хотите стать врачом?» Я наблюдал за Лоуренсом, когда он ухаживал за немногочисленными пациентами, попавшими в нашу больницу по воле случая. Неважно, дети это были или старики, настоящие тяжелобольные или ипохондрики, — любого он лечил заботливо, самоотверженно, добросовестно. Казалось, он всех пациентов ставит одинаково высоко.

Меня это нервировало. Нервировало, потому что я сам, сказать по чести, не слишком-то пекся о больных. Я не хочу сказать, будто я работал спустя рукава. Я относился ко всем пациентам с профессиональной объективностью, уделял им внимание, делал все, что мог, но, исчерпав свои возможности, забывал о больных.