Я рылся в воспоминаниях, выискивая такой же, как у него, момент истины. Чувствовал: где-то когда-то все-таки произошло нечто, предопределившее мой путь. Но не мог восстановить этот момент в памяти.

И вдруг… восстановил. Меня осенило внезапно, на пустом месте. Я просто кое-что вспомнил… И немедленно в этом раскаялся.

С моего момента истины миновало тринадцать лет. Несколько раз небрежно, между делом я упоминал в беседах с Лоуренсом о своей службе в армии. Он и сам иногда с наивным юношеским любопытством расспрашивал меня о тех годах. Но всякий раз, когда разговор касался данной темы, я чувствовал: она для него, в сущности, ничего не значит. Когда он произносил «армия», становилось ясно: он никакого понятия не имеет о том, что это такое, каково нам приходилось. В течение сорока лет воинская повинность была неотъемлемой частью жизни всякого белого мужчины. И вдруг в одночасье приняли закон об ее отмене. И вот передо мной мужчина, белый, который младше меня всего на одно поколение. Но для него эта часть моей жизни — древняя история.

Как-то раз мы с Лоуренсом везли в другую больницу очередного пациента, которому не могли помочь. Извилистая дорога, соединявшая город с автострадой, переваливала через холмы и ныряла в низины. С одного из поворотов была видна заброшенная военная база, откуда явился в столицу Бригадный Генерал. В старые времена там, верно, кипела жизнь: длиннющие ряды палаток и грузовиков, люди, снующие туда-сюда. Но то было в неспокойные времена, когда из-за границы ожидались вылазки противника. Теперь база пришла в запустение: покосившиеся заграждения, кучка рваных палаток. К ней вела проселочная дорога — две сильно заросшие колеи. Съездить туда меня никогда не тянуло. Но на этом повороте я всегда сбавлял ход и бросал взгляд на палатки. Не знаю уж, чем они меня притягивали. Смотреть там было, ей-богу, не на что. Но сегодня мне почудилось, будто между палаток мелькнул человек. Крохотная фигурка. Далеко-далеко. Промелькнула и скрылась из виду. Я тут же засомневался: не обман ли зрения? Но что-то заставляло меня оборачиваться…

— В чем дело? — спросил Лоуренс. — Что-то случилось?

— Ничего, — сказал я. — Ничего не видно.

Мне не хотелось опять заводить разговор о Бригадном Генерале с человеком, которому все равно.

— Что это за место?

— Старая военная база.

Он сказал:

— Я жалею, что не служил в армии. Наверно, многое потерял. Для становления личности такой опыт очень важен.

— Вы не знаете, о чем говорите.

Он встревоженно посмотрел на меня. Изумленно, искоса.

— Кажется, вы говорили об этом: «Ничего особенного». Сказали, что просто все время скучали.

— Скучно было.

— Но?

— Я не хочу об этом говорить.

Он не стал допытываться, но наш разговор что-то во мне разбередил. В ту ночь я долго лежал без сна. Думал. Пережитое в армии вспоминалось мне не часто. Этот период был для меня чем-то наподобие зияющего провала или омертвелого участка кожи. На моей душе отпечатался, как клеймо, только один случай, одна краткая, но много прояснившая для меня в моем собственном характере встреча.

По воле истории я провел два года на ангольской границе. Делясь с Лоуренсом впечатлениями, я не лукавил: то были скучные, серые годы. Потерянное попусту время. Меня кидали из части в часть, с одной базы на другую. Благодаря моему новенькому диплому врача меня произвели в лейтенанты. Но таких, как я, в армии было предостаточно, а я вовсе не порывался отличиться. Лучше не высовываться, считал я.

Мне так и не довелось понюхать пороху. Участием в каких-никаких боевых действиях можно было считать лишь мое трехмесячное пребывание на небольшой базе, затерянной где-то в буше.