— Хорошо, — сказал я. — Очень за вас рад. Но нам уже пора ехать. Час поздний, Линда. Я хотел сказать, Занеле.

— Да, — сказала она. — Что ж, спасибо. Приятно было познакомиться.

Он взял ее руку в свои, склонил голову. Все с той же широкой улыбкой, такой же бессмысленной, как и его никчемные медали. Я уже спускался по ступенькам.

Занеле нагнала меня, когда я поравнялся с садовниками. Они переключились на другую часть сада и возобновили свои ритмичные причитания в унисон со стрекотом косилки и клацаньем ножниц. При виде нас они испуганно замерли, но вскоре клацанье возобновилось.

— Погодите, — сказала она. — К чему такая спешка?

Я замедлил шаг. На обратном пути мы не проронили ни слова.

Калитка. Путь вдоль стены. Две чужие машины, белая и черная, припаркованные бок о бок, словно примитивный символ единения. Поначалу я подумал, что эти автомобили привезли сюда влюбленных, повинуясь их романтическому капризу. Теперь же я знал: эти машины перевозят и более зловещий груз. Я рассмеялся вслух.

— Что такого смешного?

— Вообще-то это не смешно…

— Что не смешно?

Как тут объяснишь? Все просто, но невероятно. За ужином она причислила меня к злодеям, когда я сказал ей, что служил в армии. Теперь же этот коротконогий монстр сделался ее кумиром лишь потому, что когда-то у него была власть. Хоумленд, насилие, алчность, грязные политические игры и пустопорожние титулы — все это для нее ничего не значит. В мире черно-белой этики, в мире Лоуренса, власть никогда не бывает стопроцентно неправедной.

— Ничего, — сказал я.

В машине мы молчали, глядя прямо перед собой на приближающиеся городские огни. Съехав с холма, вновь оказались среди пустынных улиц и ветшающих зданий. Притормозив у заведения Мамы, я замешкался, обмирая от неопределенности: наше безмолвие — неутешительный финал или многообещающее начало? Обернувшись к ней, я моментально понял все. Она обернулась ко мне синхронно. Наши горячие губы слились. Но даже в этот момент — прежде чем мы поднялись по лестнице и оказались в комнате с жесткой, узкой кроватью — нас неотступно сопровождало эхо минувшего вечера. Во тьме мы были вдвоем — но не наедине.

X

Вернувшись ночью в больницу, я увидел его в окне ординаторской. Он сидел за столом. Дежурил. Он не мог не услышать, как я подъехал, но так и не выглянул из окна. И я тоже не зашел к нему в ординаторскую.

Чувства вины я в тот момент не ощущал. Оно пришло позже. Моя совесть просыпалась неспешно, как из черного семени проклевывается росток. Считайте меня извращенцем, но тогда, той ночью, я ощущал, что стал к Лоуренсу ближе, сдержал уговор — некое соглашение, словно бы заключенное между нами, где Занеле отводилась роль второго плана.

Я увиделся с ним наутро, когда он пришел с дежурства. Он был усталый, поникший, но отсыпаться не стал. Побрился, принял душ, переоделся в чистое. И лишь после этого спросил — небрежно, словно бы между прочим, — как прошел вчерашний вечер.

— Нормально. Мы посидели у Мамы, поужинали. Ничего из ряда вон выходящего.

— Большое спасибо, что выручили, Фрэнк. Вы настоящий друг.

Сам не знаю, что заставило меня умолчать о Бригадном Генерале, ведь эта часть вечера меня ничем не компрометировала. Но чуть позже, увидев ее с Лоуренсом — она уже собиралась в обратный путь, — я осознал: она тоже не рассказала ему о Генерале. Странно, но факт: наше вчерашнее соитие, спровоцированное взаимной обидой, вело свою историю от запретного сада на холме.

— Спасибо за компанию, — сказала Занеле, протянув мне руку. — Приятно было познакомиться.