Сэм знал моего отца много лет — они вместе учились в университете. Отец любил подчеркивать, что они сдружились задолго до того, как у него самого или Сэма появились деньги. В те годы Сэм штудировал право, мечтая о карьере юриста, а мой отец — нищий провинциал — лишь начинал свой жизненный путь. Вероятно, мораль истории заключалась в том, что их дружба покоилась на прочной основе взаимного уважения и симпатии, а не на зыбком песке известности и богатства.

Сэм меня недолюбливал. Я ему никогда не нравился. Возможно, он провидел то, чего не решались признать ни я, ни отец: я сделан не из того теста, что Фрэнк Элофф-старший, и блестящего будущего мне не видать. Однако Сэм милостиво смирился с тем, что его младшая дочь и я полюбили друг друга. Карен я знал с малых лет. Наш брак был в каком-то смысле предопределен заранее. Мы принадлежали к одному и тому же социальному слою. Выросли в схожих семьях, состоятельных, привилегированных, обязанных своим благополучием энергии отцов — целеустремленных выходцев из низших классов. Тот факт, что ни я, ни Карен не были наделены исключительными способностями, ничего не значил, — были бы деньги, а исключительность приложится.

Карен была непоследовательна. Принималась чему-нибудь учиться и вскоре все бросала ради нового увлечения. В конце концов она окончила актерскую школу. Уверяла, что жить не может без театра, но, сыграв несколько неблагодарных ролей третьего плана, забросила и сцену. Поженились мы вскоре после того, как окончилась моя двухлетняя служба в армии. В то время Карен занялась бизнесом. Они с моей тещей открыли пару сувенирных магазинов. Торговля пошла бойко, но спустя некоторое время Карен заскучала. В тот пустопорожний период, когда она изображала из себя праздную домохозяйку, и начался ее роман с Майком. Некоторое время я изводил себя мыслью: «Если бы только она работала…»

Теперь Карен называла себя дизайнером по интерьерам. Нужно признать, чувство стиля у нее было. Она преобразила свой пентхауз, превратив его из помпезного мавзолея в уютное, полное света и свежего воздуха жилище, пускай и чересчур шикарное по моим меркам. Открытая планировка, деревянные полы, панорама города в высоких окнах.

Когда я пришел, мать Карен, Джаки, как раз собиралась уходить. В туфлях на высоких каблуках, она осторожно переставляла ноги, точно опасаясь за устойчивость волосяной башни на своей голове. Дряхлая, безупречно ухоженная. Ее иссохшее лицо скрывалось под настоящей маской из кремов и пудры. Когда Джаки улыбнулась мне — чопорно, формально-вежливо, — по маске пробежала трещина. Джаки безразлично подставила мне щеку.

— Фрэнк, — проговорила она. — Я знаю, тебе назначено. Не буду тебя задерживать — ухожу, ухожу.

— Я думал, вы с Сэмом во Франции.

Шесть лет назад они эмигрировали.

— Приехали по делам. Уже третий раз за год. Ты же знаешь Сэма: он не дает себе отдыха.

— Да, верно.

— А ты, Фрэнк? Все горишь на работе?

— Э-э… Да. Как обычно.

— Я слышала, вы там делаете большое дело. В деревнях чернокожих.

Карен приветствовала меня лишь после того, как за ее матерью закрылась дверь. Мимолетно, холодно ткнулась губами мне в скулу. Я на секунду прикоснулся ладонями к ее костлявым бедрам.

— Ты похудела, — сказал я ей.

— А ты вот немного располнел, Фрэнк, вид у тебя ужасный. Что случилось?

— Ничего не случилось. Живу как жил.

— Пойдем-ка в гостиную.

Как только мы устроились в массивных кожаных креслах высоко над городскими крышами, она взяла с журнального столика пачку бумаг.

— Сначала — дело.