Взлет был ослепительный, экстраординарный. Звездный час затянулся надолго: отца до сих пор подобострастно приглашали на обеды, привлекали к участию в торжествах, звали читать лекции и избирали в комитеты. Цирк, да и только. Никого не смущало, что единственное крупное достижение моего отца имело место пять, десять, тридцать лет тому назад и с тех пор он не сделал ничего значительного. Нет, он навек остался талантливым и молодым.

Все это стало для меня тяжелым бременем. Я жил с чувством, что должен доказать: и я чего-то стою. Я воображал, что хочу стать таким, как отец, и что это несложно. Но, естественно, моя судьба сложилась совсем иначе. И теперь мне больно было смотреть на эту стену, увешанную фотографиями и благодарственными письмами.

Услышав шаги отца, я поспешил присесть. Он переоделся в костюм для игры в гольф — свободные брюки и рубашку с коротким рукавом.

— Надеюсь, ты не обидишься, Фрэнк, но я договорился о матче, когда еще не знал, что ты приедешь.

— Ничего, я все равно сегодня утром поеду к Карен.

— Карен? В чем, собственно, дело, а? Что между вами произошло? — Посерьезнев, он уселся за стол. — Хочешь, я поговорю с Сэмом?

Сэм, отец Карен, был старинным другом моего отца.

— Что? Нет-нет, не стоит. Это ничего не изменит.

— Ты уверен? Мягко на нее надавить…

— Поговорите, я вас оставлю, — сказала Валери.

— Нет, не надо. Вопрос уже не подлежит обсуждению, — твердо сказал я.

Только этого и не хватало, чтобы мой отец шептался с Сэмом, воображая себе, будто может все уладить. Но отцу не нравилось, когда с ним смели разговаривать так безапелляционно. Он сердито обернулся к Валери:

— Эти цветы засохли.

Он имел в виду пышный букет на каминной доске. Лепестки побурели.

— Я говорила, чтобы Бетти их убрала.

— Тогда еще раз скажи. Мне неприятно на них смотреть.

У его экспансивного обаяния была своя оборотная сторона — приступы капризной раздражительности. И негодуя, и радуясь, он всегда был полностью зациклен на себе.

Я встал:

— Пойду приму душ, переоденусь… Увидимся позже.

— Фрэнк, ты же понимаешь, я не сую нос в ваши дела.

— Конечно, понимаю, папа.

В своей комнате я помылся, побрился, надел чистую одежду. Сквозь стены все время просачивались бесчисленные шумы просторного дома: рокот стиральной машины, мурлыканье кондиционеров, чуть слышная суета горничных, занятых уборкой. Столько звуков — непривычных, но памятных издавна. Лицо, которое глянуло на меня из зеркала в ванной, тоже совмещало памятное с непривычным. При внимательном рассмотрении все еще можно было найти в нем сходство с мальчиком со школьных фотографий. Но как же переменился этот мальчик! Румянец исчез, волосы потемнели и поредели, щеки и шея заплыли жиром. Лицо медленно ветшает: обвисает, отстает от костей, покрывается пятнами, родинками, сеточкой набрякших сосудов. Сквозь него уже проступает облик старика. Судя по выражению, это лицо побежденного.

Карен и Майк занимали просторный пентхауз в той части города, где возвышенностей почти не было. Здесь жили представители среднего класса. Не самый дорогой район. Но Сэм, отец Карен, владел всем кварталом, как и несколькими кварталами неподалеку. У него имелась недвижимость по всей стране.