— Если вас послушать, — сказала Дафна, качая головой, — то можно подумать, что мы с вами находимся в публичном доме в порту!

Мегара согласилась:

— Да, это позор. И об этом говорит нам Дафна, самая младшая из нас.

Аттис, не выдержав, прошипела:

— Она ведьма, я знаю — она ведьма! Она околдовывает мужчин, как колдунья Кирка,[11] и превращает их в рабов и свиней. — В голосе Аттис звучала глубокая ненависть. — Эта Дафна будет преследовать своим колдовством и нас, пока мы не будем валяться у ее ног.

— Укороти свой язык! — крикнула Мегара. — Дафна живет с нами. У нее нет тайн от нас. И если она очаровывает мужчин, то только тем, что она умна и обаятельна.

— Она ведьма, — повторила Аттис с презрением и горечью. — Я видела своими глазами, как Дафна играет с лягушками и змеями! Она поджидает их здесь, берет на руки и разговаривает с этими тварями на колдовском языке.

Мегара разозлилась не на шутку.

— Прекрати свои выдумки! Я не потерплю, если ты будешь докучать Дафне подобными обвинениями. Дафна — одна из нас, и она точно такая же, как ты и я.

Дафна старалась сдержать наворачивающиеся на глаза слезы. Не говоря ни слова, она повернулась и побежала наискось через двор к лестнице, ведущей в ее комнату. Перед кроватью, покрытой белыми простынями, она опустилась на колени и, рыдая, уткнулась головой в подушку. Потом она отбросила одеяло, чтоб прилечь, и остолбенела: на постели извивалась змея толщиной в руку.

Пляж Фалера был забит остовами кораблей. Афины создавали флот, стремясь стать сильной морской державой. На деньги, вырученные от серебряного месторождения в Фалере, было заложено двести трехвесельных триер, в которых гребцы сидели в три ряда друг над другом, по сто семьдесят человек на каждом судне, и еще десять-двенадцать матросов и двенадцать-восемнадцать морских пехотинцев.

С Эвбеи и далекого Крита торговые корабли привезли необходимую строительную древесину: гибкий ясень для мачт, твердое как камень эбеновое дерево для таранов. Временный поселок, состоящий из будок, хижин и бараков, приютил более десяти тысяч рабов и несколько тысяч специалистов, прибывших в основном из близлежащего Коринфа.

Никто особо не обращал внимания на то, как около сотни варваров поднимались на старую прогнившую триеру. Ни один человек на берегу не беспокоился о том, выдержит ли она далекое плавание.

— Вот теперь видно, насколько подлые эти эллины! — ругался один из персов, держа маленький сверток под мышкой — все, что он заработал за два года на рудниках в Лаврионе. — Счастье, если мы доберемся на этом корыте до побережья Малой Азии!

Сикиннос, который находился среди своих персидских друзей, пожал плечами.

— Фемистокл предлагал дать вам лучшую триеру, правда, с условием, что вы ее вернете. Но Аристид, его противник, был против. Он заявил, что если варвары доберутся до азиатского берега, то не вернут корабль.

— Хитер этот Аристид! — заметил один из бывших пленников, а другой вздохнул.

— Аура Мацда защитит нас. В это время море редко штормит.

— Желаю вам попутного ветра! — Сикиннос обнял каждого и поцеловал в обе щеки. Он решил остаться в Греции. Бывший переводчик чувствовал себя обязанным Фемистоклу, с тех пор как тот спас ему жизнь. Любой другой спасал бы на его месте дорогую лошадь, а раба оставил бы тонуть. Теперь Сикиннос был другого мнения об эллинах. Кроме того, как домашний учитель и воспитатель дочерей Фемистокла, он получал хорошее жалованье. Чего еще нужно желать?

— И никогда больше не возвращайтесь! — Сикиннос рассмеялся и крепко хлопнул капитана по плечу.