– Говорю же, где он вырос. Я там последнее время жила. Больше некуда было податься. – Она опустила глаза.

Пол съежился от какого-то неясного чувства. Зависти? К тому, что этот заморыш с ушками побывал в дорогом для его отца месте, которое Пол никогда не видел? Как-нибудь с тобой съездим, обещал отец, но годы шли, а он больше не заговаривал об этом. Между тем Пол не мог забыть, как отец сидел посреди своей разгромленной фотолаборатории и осторожно, одну за другой, собирал фотографии. Это моя мать, Пол, твоя бабушка. У нее была трудная жизнь. И у меня была сестра, ты не знал? Ее звали Джун. Она хорошо пела, любила музыку, как ты. Пол до сих пор помнил запах отца в то утро – аромат свежести и одеколона; он уже собрался в больницу и все-таки сидел на полу в темной комнате и разговаривал с сыном, в кои веки забыв о работе. И делился с Полом самым личным.

– Мой отец – врач, – сообщил Пол. – Он любит помогать людям.

Девушка кивнула, и взгляд ее исполнился… жалостью к нему, внезапно осознал Пол. Раскаленные иглы гнева пронзили его до самых кончиков пальцев.

– В чем дело? – процедил он. Она покачала головой:

– Ни в чем. Ты прав. Мне нужна была помощь. И он помог.

Прядь волос, темная с рыжиной, выбилась из хвоста и упала ей на лицо. Пол вспомнил, какие мягкие у нее волосы, как он трогал их, пока она спала, такая безмятежная и теплая, и с трудом подавил желание протянуть руку и убрать прядь ей за ухо.

– У отца была сестра!

Полу почудился тихий ровный голос отца, рассказывающего семейную историю. Может, все она врет, эта беременная девчонка, про встречу с его отцом в старом доме?

– Знаю. Джун. Она похоронена на склоне горы рядом с домом. Там мы тоже были.

Иглы гнева проникли глубже, Пол часто, прерывисто задышал. Почему его злит, что она это знает? Какая ему разница? И все же он кривился, представляя, как она вслед за его отцом поднимается на какую-то гору, к месту, которого он в жизни не видел.

– Ну и что? – выпалил он. – Ну и что, что вы там были, что с того?!

Она хотела ответить, но передумала, повернулась и направилась к кухне. Длинный хвост при каждом шаге бился о спину. У нее были прямые, изящные плечи, и она шла медленно, с осторожной грацией танцовщицы.

– Подожди! – крикнул Пол, но, когда она оглянулась, он не знал, что сказать.

– Мне нужно было где-то остановиться, – тихо произнесла она. – Больше тебе обо мне знать нечего, Пол.

Он проводил ее взглядом. Она исчезла в кухне. Он слышал, как открылась и закрылась дверца холодильника. Пол отправился наверх и достал из нижнего ящика стола папку с фотографиями, которые хранил после того памятного разговора с отцом.

Сунув папку под мышку, он прихватил гитару и вышел на крыльцо, без рубашки, босой. Сел на качели и начал играть, поглядывая на девушку, бродившую по дому: из кухни в гостиную, оттуда в столовую. Она съела йогурт и долго стояла перед книжными полками матери, пока наконец не вытащила какой-то роман и не устроилась с книжкой на диване.

Музыка успокаивала Пола как ничто другое. Он попадал в иную реальность, где его руки двигались сами собой, зная, какой струны коснуться. Прозвучала последняя нота, и Пол замер с закрытыми глазами, позволив мелодии раствориться в воздухе.

Никогда больше. Ни этой музыки, ни этого момента, никогда, никогда не будет.

– Ух ты!

Он открыл глаза. Девушка стояла, прислонившись к дверному косяку. Она вышла на крыльцо со стаканом воды и села.

– Твой отец прав, – протянула она. – Потрясающе!

– Спасибо. – Он опустил голову, скрывая довольную улыбку, и взял аккорд. Музыка освобождала его, гнев исчез. – А ты как? Играешь?

– Нет. Хотя училась на пианино.

– У нас есть пианино, – Пол кивнул на дверь, – пойдем.