Он устал, его клонило ко сну. В солнечном воздухе гудели насекомые. Как бы пчела не укусила малыша, сонно подумал он. Камни в карманах давили на ногу. Бывало, по вечерам его отец сидел на крыльце в кресле-качалке; тополя, как живые, искрились светлячками. Однажды отец протянул ему гладкий камень, который нашел, копая траншею, – древний обух топора. «Ему больше двух тысяч лет, – сказал отец. – Ты только представь, Дэвид. Вечность тому назад кто-то держал его в руках под этой же самой луной».

А еще они ходили ловить гремучих змей. Бродили по лесу от рассвета и до заката с рогатинами, мешками через плечо и металлическим ящиком, который, раскачивая, нес в руке Дэвид.

В такие дни Дэвиду всегда казалось, что время остановилось, а солнце застряло в небе. Сухая листва шуршала под ногами. Мир предельно сокращался – только он сам, отец и змеи – и одновременно расширялся, превращаясь в одно необъятное небо. С каждым их шагом оно становилось все голубее и выше, и течение жизни замедлялось – до той секунды, пока Дэвид не ловил среди сухих листьев движение, бриллиантовый узор, заметный лишь тогда, когда змея начинала ползти. Отец научил его застывать неподвижно и внимательно следить за желтыми глазами и трепещущим язычком. Каждый раз, когда змея сбрасывает кожу, трещотка на ее хвосте увеличивается, поэтому, заслышав в тишине леса раскатистый шум, можно было по громкости определить, сколько змее лет, какого она размера и сколько за нее дадут. Большие экземпляры, пользовавшиеся спросом у зоопарков, ученых и даже заклинателей, стоили до пяти долларов за штуку.

Солнечные лучи, проникая сквозь деревья, разрисовывали траву пятнистыми узорами, ветер шумел в кронах. Наконец раздавался дробный треск, змея вздымала голову, и сильная, мощная рука отца рогатиной пригвождала ее к земле. Обнажались зубы, впиваясь глубоко в почву, колотила трещотка. Отец двумя крепкими пальцами плотно обхватывал змею под самой разинутой пастью и поднимал в воздух: сухую, прохладную, извивающуюся, как плеть. Потом бросал в мешок и резко затягивал шнур. Мешок оживал, полз по земле. Отец кидал его в металлический ящик и захлопывал крышку. Они шли дальше, не разговаривая, подсчитывая в уме выручку. Летом и поздней осенью случались недели, когда им удавалось заработать до двадцати пяти долларов. На эти деньги покупалась еда; врачу в Моргантауне тоже платили из «змеиных» денег.

Дэвид!

Слабый, но настойчивый голос Норы пробился сквозь лес далекого прошлого в сегодняшний день. Дэвид приподнялся на локтях. Нора стояла на дальнем краю земляничной поляны рядом с упавшим деревом и не отрываясь смотрела себе под ноги. Его охватил страх, в крови запульсировал адреналин. Гремучие змеи любят нагретые солнцем бревна, они откладывают яйца в гниющую древесину. Дэвид бросил взгляд на сына, по-прежнему тихо спящего в теньке, и бросился к жене. Чертополох царапал лодыжки, земляника мягко шуршала под ногами. Дэвид на бегу сунул руку в карман джинсов и сжал в кулаке самую большую жеоду. Оказавшись достаточно близко и уже различая длинные очертания змеи, он со всей силы кинул в нее камнем. Тот, вращаясь, медленной тусклой дугой просвистел по воздуху, упал, не долетев шести футов до змеи, и развалился, обнажив пурпурную, сверкающую сердцевину.

– Господи боже, что ты делаешь? – изумилась Нора.

Он добежал до нее, задыхаясь. Глянул на землю… на толстую сухую ветку, мирно привалившуюся к бревну.

– Мне показалось, ты меня звала, – растерянно пробормотал он.

– Звала. – Нора кивнула на островок бледных цветов, начинавшийся как раз за линией тени: – Аризема. Как у твоей матери. Дэвид, ты меня пугаешь.