Как только носилки оказались в примыкающем к спальне пустом зале, Мара немедленно послала Накойю назад с приказом вручить музыканту что-нибудь на память — небольшой подарок, который польстил бы его самолюбию. Затем, крепко сцепив пальцы, чтобы не было заметно, как они дрожат, она дала себе слово быть более внимательной. Великий дом не достигнет процветания, если его хозяйка будет заниматься исключительно делами первостепенной важности. Чаще всего умение вникнуть в незначительные мелочи жизни больше привлекает сердца и позволяет найти дорогу к величию; во всяком случае, именно это властитель Седзу старался внушить своему сыну Ланокоте, когда тот, пренебрегая нуждами ремесленников поместья, затевал дополнительные тренировки гарнизона.

Марой овладело ощущение странной обособленности. Шум, доносящийся из парадных палат, из сада и с подъездной дороги, придавал нереальный вид опустевшим коридорам, которые были специально освобождены от людей для процессии с носилками невесты. Куда бы она ни взглянула — никого не было видно, хотя дом гудел от многолюдья.

Но вот безлюдными переходами они дошли до главного коридора и остановились. Здесь Мара вышла из господского дома в маленький тихий садик. Здесь она должна была провести час в полном одиночестве, посвятив этот час благочестивым размышлениям, приуготовляя себя к расставанию с девичеством и к началу новой жизни в роли женщины и жены. Гвардейцы Акомы, в парадных доспехах искусной работы, стояли на страже вокруг садика, охраняя свою госпожу и оберегая ее уединение. В отличие от носильщиков, у них на глазах не было повязок, однако поставлены они были спиной к садику.

До предела напрягая слух, они ловили каждый звук с неослабным вниманием; ни один из них не рискнул бы навлечь беду, хотя бы раз взглянув на невесту.

Мара мысленно отрешилась от предстоящей церемонии, пытаясь призвать в собственную душу блаженство покоя… хотя бы намек на то состояние безмятежности, которое она познала в храме. Мара грациозно опустилась на землю и, усаживаясь на оставленные для нее подушки, расправила платье. Купаясь в бледном золоте раннего утра, она наблюдала за игрой воды на краю фонтана. Капельки воды — каждая из них была прекрасна сама по себе — набегали и срывались вниз, с плеском падая в водоем. «Я в чем-то подобна этим капелькам, — подумала девушка. — Плоды любых моих усилий, предпринятых в течение всей жизни — минутные, бренные радости и огорчения — не сохранятся сами по себе. Но — неразличимые, неотделимые от других, они останутся каплей божественной эссенции в неистощимом кладезе славы рода Акома». Пошлет ли ей судьба счастье или страдание в браке с Бантокапи — это утратит всякое значение, когда истечет отпущенный ей срок, — лишь бы священный камень натами и дальше оставался на своем месте, лишь бы дом Акома продолжал занимать принадлежащее ему по праву высокое положение, не оттесненный в безвестность никем другим.

Посреди сада, сверкающего утренней росой, низко склонив голову, Мара горячо взывала к Лашиме. Она просила не о возвращении девичьих радостей, не о светлом покое, который нисходил на нее во время служения в храме. Она молилась о том, чтобы ей были посланы силы принять врага своего отца — принять как мужа — во имя будущего возвышения рода Акома в Игре Совета.

— Пора, госпожа.

Мара открыла глаза. Час был ранний, и солнечные лучи еще не успели одолеть утреннюю прохладу, а Мара уже задыхалась от жары в тяжелых парадных одеяниях. Она взглянула туда, где стояла Накойя: прямо перед носилками, украшенными цветами. «О, еще хотя бы минуту!» — мысленно взмолилась Мара. Но медлить она не смела. Без посторонней помощи поднявшись на ноги, Мара вернулась на носилки и жестом дала понять, что готова.