Мудрая Накойя не позволила себя отвлечь этой нехитрой уловкой:

— Госпожа, я знаю, что тебе случалось играть вместе с братом среди солдат и пастухов. Я знаю, что ты видела, как бык покрывает корову. И многое другое.

В вынужденной тесноте цуранской жизни Мара и ее брат то и дело оказывались достаточно близко к обнимающимся парочкам, чтобы слышать вздохи страсти, а порой просто натыкались на такую парочку: рабам и слугам редко удавалось уединиться в укромном уголке с предметом своих желаний.

Она пожала плечами, словно этот разговор ее мало интересовал.

— Дитя, то, что происходит между мужчиной и женщиной, ты понимаешь вот здесь… — Няня подняла указательный палец к голове. Затем, указав себе на сердце, а потом на лоно, она добавила:

— Но ты не понимаешь здесь… и здесь. Да, я старуха, но я кое-что помню.

— И поспешила продолжить:

— Мараанни, властвующая госпожа. должна также быть и воином. Тебе необходимо управлять собственным телом. Надо уметь превозмогать боль. — Няня помолчала; было видно, что ее обступили воспоминания. — А временами страсть причиняет худшую боль, чем любая рана от меча. — Косые лучи солнца, пробивающиеся через стенные перегородки, подчеркивали твердость черт ее лица, когда она снова впилась взглядом в Мару. — Пока ты не узнаешь свое тело, пока не научишься подчинять себе все его порывы, ты останешься уязвимой. Твоя сила или твоя слабость — это сила и слабость рода Акома. Красивый мужчина, который нашептывает тебе на ушко сладкие слова, мужчина, который зажигает огонь в твоем лоне, может погубить тебя с такой же легкостью, как Жало Камои.

Щеки у Мары горели; глаза метали молнии:

— Что же ты предлагаешь?

— Властвующая госпожа должна быть свободна от сомнений, — сказала Накойя.

— После смерти твоей матери властитель Седзу позаботился о том, чтобы плотские желания не побудили его к безрассудным действиям. Если бы его обуяла страсть к девушке из неподходящей семьи, это могло бы причинить Акоме не меньший урон, чем проигранная битва. Так вот, когда ты была в храме, он привозил сюда, в этот дом, женщин из Круга Зыбкой Жизни…

— Накойя, он привозил сюда таких женщин, и они подолгу жили здесь, когда я была помладше. Я помню.

Мара нетерпеливо вздохнула и, уловив густой аромат цветов акаси, сообразила, что рабы подстригают кусты в саду у дома.

На Накойю это сладостное дуновение, по-видимому, не произвело никакого впечатления:

— Господин Седзу не всегда делал так ради себя, Мараанни. Иногда эти гостьи предназначались Ланокоте, чтобы он узнал пути мужчины и женщины и не оказался жертвой коварных планов честолюбивых дочерей и их отцов.

Мысль о брате, проводящем время в обществе таких женщин, вызвала у Мары неожиданное раздражение.

— Все это прекрасно, но я снова спрашиваю: что же ты предлагаешь?

— Я пошлю за мужчиной из Круга Зыбкой Жизни, поднаторевшим в…

— Нет! — оборвала ее Мара. — Даже слышать об этом не хочу!

Накойя невозмутимо договорила:

— …в искусстве наслаждения. Он может научить…

— Я сказала нет, Накойя!

— …всему, что следует знать, чтобы тебя не одурачили ни ласковые прикосновения, ни жаркий шепот в темноте.

Мара чувствовала: еще немного — и ее ярость выплеснется наружу.

— Я приказываю: ни слова больше!

Накойя прикусила язык. Взгляды двух женщин встретились, и в течение долгой минуты ни та ни другая не шелохнулась. Наконец старшая из них согнулась в поклоне, коснувшись лбом циновки, где до того стояла на коленях: то был знак рабской униженной мольбы:

— Позор на мою седую голову.