Эсме посмотрела на Керибу.

— Ну ладно, беды не будет, — сказала старуха. — Спой невесте, принесешь ей удачу. Сначала пожелание невесты, потом уж каприз старой женщины.

Эсме слегка улыбнулась. Обед кардинально улучшил настроение Керибы. Покончив с едой, она похлопала Эсме по руке.

— Наконец-то похолодало. И ветерок подул.

Эсме ветерка не ощущала. Солнце медленно тонуло в море, но в саду было по-прежнему душно. Она не была уверена, что это из-за ее тяжелого наряда. Возможно, ее душили чувства — она задыхалась от счастья Доники. Это было дурно, эгоистично, и Эсме себя выбранила.

Она пожала руку Донике и сказала:

— Я спою тебе свою самую лучшую любовную песню. Мелодия жалобная, но конец счастливый.

Она опустилась на булыжник у ног невесты, красиво разложила свои юбки, приняла от другой девушки кифару и стала петь.

Песня действительно оказалась печальная — рассказ о крестьянской девушке, которую соблазнил и бросил сын богача. Ко второму куплету она увидела слезы на глазах у нескольких женщин. Даже Доника заплакала, но она улыбалась, и казалось, что это слезы радости.

Только к третьему куплету — где девушка собирает мак на том месте, где любовник впервые обнял ее, — Эсме почувствовала: что-то не так. Ее аудитория была поглощена представлением; несколько женщин открыто плакали — что бы ни случилось, они бы не заметили, захваченные печальной песней.

Эсме стрельнула глазами в Керибу. Внимание старухи было приковано не к внучке, а к тому, что происходило в доме; сощуренные глазки блестели.

И тут Эсме поняла, в чем дело. Мужские голоса в доме затихли — не было слышно ни криков, ни шумных песен, только жужжание разговора. Она похолодела. Оглянулась. Никого. Только присмиревший дом.

По спине пробежал холодок. На следующей строчке песни она запнулась, потом и вовсе замолчала. Ее охватила паника. Она вскочила, уронив инструмент, безразличная ко всему, кроме необходимости бежать. Она смутно видела, что вокруг нее движутся женщины, слышала выкрики и вопросы, полные тревоги, но ей ни до кого не было дела. Она уже бежала по дорожке, всем существом стремясь к калитке.

* * *

Вариан ее слышал. Он был убежден, что слышит ее голос. Он выскочил в сад… перед ним стеной стояли женщины.

— Где она? — требовательно спросил он по-албански. Молчание.

Он стрельнул взглядом поверх толпы и увидел узкую калитку. Но не успел он сделать и шага по дорожке, ведущей в ту сторону, как стена женщин сдвинулась и преградила путь. Он оглянулся. Мужчины вышли из дома вслед за ним и теперь с угрюмыми лицами стояли другой неподвижной стеной. Аджими попытался пробиться сквозь них, но двое мужчин оттащили его назад. Никто не мешал английскому лорду; но никто и не позволит другому ему помочь.

Чертыхнувшись про себя, Вариан повернулся к женщинам. Их было не меньше пятидесяти, и еще больше разбрелись по саду. Они его не пропустят, это очевидно. Столь же ясно было, в чем трудность. Они стояли очень тесно, и чтобы пробраться сквозь толпу, ему придется их коснуться. А если он заденет кого-то хотя бы краем рукава, мужчины на него набросятся. Спьяну они забудут о том, что он англичанин, гость страны. Они и раньше-то были не слишком радушны. Наверняка Эсме изобразила его монстром, воплощением дьявола. Не важно. Он не намерен отступать.

Дьявол расплылся в самой обезоруживающей улыбке.

— Сколько красавиц! — мягко сказал он. — У меня дух захватывает.

Как он и надеялся, несколько женщин помоложе неловко завозились. Женщинам не надо было понимать его язык — они слышали интонацию и видели глаза. Что бы они ни думали мгновение назад, сейчас они смутились. Черноглазая невеста, стоявшая во главе армии, была озадачена и встревожена.