— Ника, у меня к вам просьба. — Валя стояла передо мной в помятом черном пальтеце, светлые волосы забраны под черную косынку, зато нос и глаза стали чуть менее красными. Припудрилась? Выспалась? Отскорбела? — Вы не могли бы повести машину? У меня руки дрожат.

И она, как ребенок, доверчиво вытянула вперед тонкие пальцы с обкусанными до мяса ногтями — те и правда чуть дрожали.

— Без проблем. — Я улыбнулась ей как можно теплее. — Давайте ключи.

— Спасибо вам, Ника. — Она протянула мне ключи. — Знаете, вы единственная меня здесь не ненавидели.

Я замерла. Вообще-то, могла сказать я, ты ошибаешься. Но вместо этого спросила:

— А как же Алекс?

Валя кивнула.

— Она тоже. Раньше. А Анна до сих пор…

— Ясно. — Я взяла у нее ключи. Рука была лихорадочно-горячей.

Вот так я и оказалась в машине с ними тремя — Валей и ее родителями.

— Михаил Гаврилович, — представился отец, то и дело оглаживая сгоревшую на щедром алтайском солнце лысину.

Я вспомнила, как Двинский шутливо называл тестя — моложе его, кстати, лет на десять, плантатором. На самом деле Гаврилыч был фермером, выращивал пшеницу, а его супруга — Галина Сергеевна, женщина с плохо прокрашенной седой головой и тоже в мятом черном пальто, только размеров на пять больше, чем у дочери — служила у мужа бухгалтером.

Пара прилетела вчера вечером из Горно-Алтайска и с ходу прониклась ко мне симпатией — боюсь, дело было не в моем сбивающем с ног обаянии. Просто из всех дачных обитателей я единственная оказалась с ними схожа: та же приземистость и лишний вес.

— Не только бухгалтерией, — пояснила уже в машине Валина мамаша на мой вежливый вопрос касаемо ее работы. — И кадрами занимаюсь — кого взять, кого уволить, кого из запоя вывести.

Я смотрела на нее не без любопытства — основной букет черт лица Валя явно получила от матери. Но если из лица последней жены Двинского, как из небеленого холста, с помощью косметики еще можно было сваять вполне приличную картину, то мать казалась безнадежна: на широкой физиономии глаза, рот, носик пуговкой стремились к центру, оставляя вокруг много лишнего пространства. Кроме того, она, похоже, относилась к тем людям, которые, стесняясь своих занятий, все равно не могут говорить ни о чем другом. Так я узнала, что: а) Алтай выращивает ныне пшеницу первого класса, б) бьет рекорды по качеству, в) бьет рекорды по урожаю. Я искоса взглянула на сидящую рядом Валю — та смотрела в окно, привычно не вникая в материнский монолог. Я заметила стрелку на обтянутой черными колготками тонкой голени: бедное, бледное, неухоженное дитя. Кивнула в зеркало дальнего вида болтливой Валиной мамаше: урожайность — это наше все.

— Что ж мы делать-то будем без Олежки-то? — вздохнула вдруг та и всхлипнула.

Валя на секунду оторвалась от созерцания пейзажа и, вздрогнув, повернула ко мне умоляющий взгляд. Здрассте, приехали. А я ведь даже не сразу поняла, что Олежка — это Двинский. Зятек.

— Он же за нашей Валюшкой как за дочкой ходил! Мы спокойны были.

Валя с силой сжала ладони между коленями. И, заметив стрелку, торопливо спрятала ее под подолом.

— Возился с ней, — это крякнул папаша. — Наездился…

Колени рядом вздрогнули. Валя опустила голову еще ниже. Куда наездился? — хотела спросить я. Но не рискнула, а Гаврилыч резко замолчал.

— Да что говорить… — он махнул небольшой квадратной, как детская лопатка, рукой. — Золотой мужик был!

На том и порешив, наша странная четверка добралась до погоста.