— Отличный зельевар, на его лексус обязательно надо прийтить, — прогрохотала нянюшка, и тут же добавила, и не подумав приглушить голос: — А как человек полное дерьмо! И характер дерьмо, и мандрагоры у него дерьмо. Ты их лучше у меня бери. А с этим не знакомься. О нем нехорошие слухи ходят. Он в какой-то школе работает, в закрытой… ну ты же меня понимаешь, май хер?

Нянюшка подмигнула.

— Не очень…

— Ну что он с одним из своих учеников… — нянюшка перешла на громогласный шепот, от которого задребезжали бутылки в баре. — Сошелся, стал быть, ближе, чем предписано учебной программой. Индим-ви-дульное, стал быть, обучение. Или двудульное, это уж как пойдет. А может, и не с одним. Чего теряться-то: там целая школа!

— Какой ужас…

— Вот именно! — С искренним гневом треснула кулаком по столу нянюшка. — И чем его, спрашивается, ученицы не устраивали?!

часть 4. НЯНЮШКА И ЕЕ ЕЖИК

С этими словами нянюшка грозно нахмурилась и полезла под многочисленные юбки. Вениамин икнул, вжимаясь спиной в стену и изо всех сил стараясь по примеру правильных киборгов прикинуться мебелью. Дэну, помнится, это почти всегда удавалось, и оставалось надеяться, что доктор в этом деле окажется не хуже навигатора. Нянюшка же, покопавшись в многослойных складках (доктор постарался сразу же забыть и мышиные черепа, вместо подвесок украшавшие одну из нижних юбок, и мощную круглую коленку, больше напоминавшую навершие моргенштерна, обтянутого чулком крупной вязки в кокетливую клетку), торжествующе выдала:

— Ага!

И извлекла откуда-то из подъюбочных недр огромную плоскую фляжку, более достойную именования фляги. Свинтив крышку размером с двухсотграммовый стакан, нянюшка основательно приложилась к широкому фляжному горлышку и сделала несколько мощных глотков. Запахло жидкостью для натирки полов и клубничной эссенцией. Удовлетворенно рыгнув, нянюшка завинтила пробку и снова закопала фляжку под чулочную резинку (доктор, конечно, не мог бы дать руку на отсечение, но ему показалось, что в качестве оной использовалась шина от автотранспортного средства размером как минимум с камаз). После чего хрястнула по столу ладошкой и вопросила у окружающего пространства:

— А не спеть ли нам песню?

Надо отметить, что по сравнению с настроением нянюшки майскую погоду можно было считать эталоном стабильности и заносить в палату мер и весов, ибо нянюшкино настроение меняло траекторию своего вектора не хуже стрелки компаса в центре магнитного полюса. Вот и сейчас от возмущения она так быстро перешла к игриво-кокетливому настрою (в нянюшкином исполнении пугающему, пожалуй, даже более), что пространство предпочло не возражать.

ПРИМЕЧАНИЕ — Хотя вообще-то Вениамину Игнатьевичу где-то в глубине души почему-то казалось, что нянюшке глубоко срать на мнение какого-то там пространства, пусть даже и окружающего.

— Мою любимую! — рявкнула нянюшка, окончательно воодушевленная то ли содержимым фляжки, то ли самой идеей предстоящего песнопения. — Про ежика!

И вдруг с неожиданной для ее габаритов прытью вспрыгнула на стол, сшибая тяжелыми башмаками пластиковые стаканчики (к счастью, уже давно пустые) и фарфоровую салфетницу (теперь уже битую, тоже будем считать, что к счастью). Вениамин Игнатьевич обмер. Столик (пластиковый стандартный с четырьмя довольно хлипкими ножками) — тоже.

Нянюшка притопнула ногой (столик жалобно всхлипнул и решил последовать примеру прочего окружающего пространства) и принялась бодрым оглушительным рэпом зачитывать список тех, кого опытный специалист может поиметь тем или иным способом, при этом энергично выплясывая нечто вроде то ли канкана, то ли «эх-яблочка», со взметываниями выше собственной головы как юбок, так и добротных башмаков каменной твердости.