— Ваш любимый фильм? — спросил я.

— Фильм неплохой, несмотря на то, что там очень много болтают. Но все же мне больше по душе «Смертельное оружие».

— Вот как?

— Примитивность имеет свои плюсы.

— Потому что жизнь слишком сложна?

Эрик начал было отвечать, но тут же умолк и, снова посмотрев на мои дипломы, погрузился в изучение ковра на полу. Мы помолчали. Наконец он поднял взгляд.

— Берете меня измором? Тактика номер тридцать шесть Б?

— Нам торопиться некуда, — сказал я.

— В вашем ремесле без терпения не обойтись. Из меня психолог получился бы никудышный. Мне говорили, я не умею общаться с дураками.

— Кто говорил?

— Все. Отец. Он говорил это как комплимент. Отец гордится мной и выставляет свое отношение напоказ — вот вам и пример конструктивного чувства вины.

— А в чем он чувствует себя виноватым? — спросил я.

— В том, что он теряет контроль. Воспитывает детей, в то время как мы все трое прекрасно понимаем, что отец предпочел бы летать по всей стране, скупая недвижимость.

— В данном случае ему приходится считаться с обстоятельствами.

— Ну, — верхняя губа изогнулась дугой, — отец не всегда поступает рационально. С другой стороны, разве про кого-нибудь это можно сказать? Для того чтобы понять корни его чувства вины, необходимо заглянуть в его прошлое — вы этим занимались?

— Почему бы вам меня не просветить?

— Отец в буквальном смысле сделал себя сам. Сливки иммигрантского сброда. Его отец приехал из Греции, мать родилась на Сицилии. У них была бакалейная лавка в Байонне, штат Нью-Джерси. По-моему, от одного этого пахнет оливками, да? В том мире семья это мамочка, папочка, детишки, виноградная лоза, изжога после обеда — обычное наследство Средиземноморья. Но папочка, обзаведясь собственной семьей, не держался за мамочку — он не спас свою жену.

— Это было в его силах?

Заливаясь краской, Эрик сжал кулаки.

— А я знаю, мать вашу? Зачем задавать такой вопрос, если на него в принципе не может быть ответа? И почему вообще я должен отвечать на веши вопросы? — Он бросил взгляд на дверь, словно решая, не спастись ли ему бегством. — Какой в этом смысл?

Он ссутулился, сполз вниз.

— Этот вопрос вам очень неприятен, — сказал я. — Вам его уже кто-то задавал?

— Нет, — быстро ответил Эрик. — И какое мне дело до этого кого-то, мать твою? Какое, мать твою, мне дело, мать твою, до этого долбанного прошлого? Главное — это то, что происходит сейчас... Не обращайте внимания, все равно обсуждать это бесполезно. И не торжествуйте по поводу того, что я при первой же встрече продемонстрировал такие бурные эмоции. Если бы вы меня хорошо знали, вы бы поняли, что это все пустяки. Я состою из чувств. То, что я думаю, я сразу же высказываю вслух. Что на уме, то на языке. Если у меня будет настроение, я изолью душу первому встречному, мать его, так что не радуйтесь раньше времени.

Дальше последовала грязная ругань вполголоса.

— Я позволил отцу втянуть себя в это...

Молчание.

— Так что же случилось, Эрик?

— Отец застал меня в минуту слабости. Луна была полной, а я был полон дерьма. Поверьте, больше этого не повторится. Первый пункт в повестке дня: сегодня же вечером вернуться в Пало-Альто. Пункт второй: найти другого соседа, чтобы он не закладывал меня, если я вздумаю на время свернуть с дороги. Это же все дерьмо собачье, вы понимаете? Я это понимаю, доктор Маниту это понимает, и вы, если заслужили по праву все свои дипломы, тоже должны это понимать.