— Много шума из ничего, — сказал я.

— Уж точно это не «Сон в летнюю ночь» — в моей жизни нет места комедии, доктор. Я бедное-пребедное дитя трагедии. Моя мать умерла страшной смертью, и я имею право вести себя отвратительно, правда? Ее смерть дала мне свободу действий. — Эрик молитвенно сложил руки. — Спасибо тебе, мамочка, за огромный простор для деятельности.

Он так сильно сполз вниз, что уже буквально лежал в кресле.

— Ну ладно. — Эрик улыбнулся. — Давайте поговорим о чем-нибудь более жизнерадостном.

— Поскольку вы возвращаетесь в Стэндфорд и я, скорее всего, больше с вами никогда не увижусь, позвольте вызвать ваш гнев, посоветовав обратиться к кому-нибудь... Эрик, выслушайте меня. Я вовсе не говорю, что вам требуется лечение. Однако недавно вы перенесли ужасное испытание и...

— Да вы просто мешок с дерьмом, — оборвал меня он. На удивление, его голос оставался мягким. — Как вы можете рассуждать о том, что мне довелось перенести?

— Я не рассуждаю, а сопереживаю. Когда умер мой отец, я был старше вас, но ненамного. Мой отец тоже сам пришел к своему концу. Когда умерла мать, я уже был гораздо старше, но ее утрата причинила мне гораздо более сильную боль, поскольку мы с ней были очень близки, а после ее смерти я остался сиротой. Это очень тяжело — ощущение одиночества. Смерть отца явилась большим ударом по моему чувству справедливости. Ну, тот факт, что можно вот так просто лишиться чего-то очень значительного. Ощущение собственного бессилия. Ты смотришь на мир другими глазами. По-моему, имеет смысл выговориться перед человеком, готовым тебя выслушать.

Черные глаза Эрика не отрывались от моих. У него на шее забилась жилка. Улыбнувшись, он ссутулился.

— Замечательная речь, приятель. Как это называется? Конструктивное саморазоблачение? Тактика номер пятьдесят пять В?

Я пожал плечами.

— Хватит.

— Извините, — смущенно произнес он. — Вы хороший человек. Вся беда в том, что я — нет. Так что не тратьте время напрасно.

— Похоже, ты здорово на этом зациклился.

— На чем?

— На том, что ты своенравный вспыльчивый гений, которому все прощается. Судя по всему, почему-то ты вбил себе в голову, что талант неразрывно связан со странностями. Но мне приходилось встречаться с по-настоящему плохими людьми, и тебе далеко до членства в этом клубе.

Эрик залился краской.

— Я же извинился. Зачем крутить нож в ране, мать вашу?

— Можешь не извиняться, Эрик. Сейчас речь идет о тебе, а не обо мне. И ты был прав, это действительно конструктивное саморазоблачение. Я решил немного приоткрыть себя в надежде, что это подтолкнет тебя принять мою помощь.

Он отвернулся.

— Чушь собачья. Если бы отец не повел себя как нервная дамочка, мать его, и не потерял самообладание, ничего бы не случилось.

— Но действительность все равно осталась бы неизменной.

— Дайте мне отдохнуть.

— Эрик, забудь о философии. Забудь о психологии. Твоя сущность состоит в том, что ты переживаешь, что чувствуешь. На долю большинства твоих сверстников не выпадает таких испытаний, какие достались тебе. Мало кого волнуют проблемы чувства вины и раскаяния.

Эрик вздрогнул, словно я встряхнул его за плечи.

— Я говорил... абстрактно.

— Неужели?

Он словно приготовился прыжком сорваться из кресла, но тотчас же взял себя в руки. Рассмеялся.

— Значит, вам довелось повидать немало плохих людей, да?

— Больше, чем мне хотелось бы.

— Убийц?

— В том числе.