Я мысленно представил себе крепышей из полиции, прикидывающих, с какого бока надеть на холст наручники. Интересно, скоро ли Майло даст о себе знать. Я не успел допить кофе, как заверещал телефон.

— Полагаю, ты уже читал, — без предисловий начал Майло.

— Похоже, к нам приехал Зеро Толеранс.

— Я попробовал провести кое-какие изыскания на основе той статьи из денверской газеты. Толеранса никто не знает, помещение для выставки он ни у кого не арендовал, а самовольно захватил пустующий дом — большую индустриальную раковину, кишащую отбросами общества. Мне так и не удалось узнать, проживал ли Толеранс в Денвере. Местная полиция о нем никогда не слышала, а критик, написавший заметку, не смог вспомнить ничего помимо того, что Толеранс был похож на бродягу и отказался отвечать на вопросы — вообще не сказал ни слова, просто ткнул пальцем в холсты и ушел. Критик решил, что у него не все дома, поэтому и назвал его «потусторонним художником».

— Бродяга.

— Длинные волосы и борода. По словам мистера Критика, у Толеранса был кое-какой «примитивный» талант. В одном они сошлись с владельцем художественной галереи: репрезентативное искусство не их удел. Насколько я понял, в мире искусства это означает, что если ты умеешь рисовать, ты полный урод.

— Тогда зачем этот критик отправился на выставку Толеранса?

— Из любопытства. Он был заинтригован. Я так и не смог из него вытянуть, откуда он о ней узнал. Возможно, Толеранс прислал ему приглашение по факсу, а может быть, и не присылал. Больше о нем критик ничего не слышал и не имеет понятия, что сталось с картинами.

— Что ж, нам известно, куда попала одна из них, — заметил я. — Бородатый бродяга может быть тем самым, кого спугнула миссис Кронфельд. Или Донни Салсидо Мейтом.

— Мне это уже приходило в голову, — подтвердил Майло.

— Есть данные, где в то время находился Донни?

— Нет, но только не в тюрьме. Его заграбастали лишь через четыре месяца.

— Его мать говорила, он к тому времени жил на улице, — сказал я.

— Возможно, он подался на восток, перебрался в Колорадо, нашел пустующий дом и занялся живописью. Странно, мать не упомянула об этом таланте. С другой стороны, она вообще почти не говорила о сыне.

— Я связывался с мотелем, где она остановилась. Миссис Мейт уехала еще вчера. Значит, ты считаешь, что Донни сначала нарисовал, как его папашу потрошат, а затем решил воплотить это в жизнь?

— Вполне возможно, картины были еще одной попыткой установить связь с отцом. Быть может, Донни пытался показать свои работы Мейту, но тот его снова отшил.

— Зачем подбрасывать картину в галерею?

— Он художник, и ищет признания. Подумай, какое полотно он выбрал. Все остальные были просто портретами Мейта. На «Уроке анатомии» Мейт оказался на операционном столе.

— Смотрите, что я сделал с папочкой. Позерство.

— Как и записка. Как и сломанный стетоскоп.

— С другой стороны, — возразил Майло, — возможно, этот Толеранс — просто нуждающийся художник, и это был чисто рекламный трюк — воспользовавшись смертью Мейта, он попытался вдохнуть жизнь в умершую карьеру. В этом случае он своего добился — ему посвящены первые полосы газет, а у меня появилась дополнительная головная боль. Если этот тип завтра появится в телевизоре в компании агента и специалиста по рекламе, весь сценарий про психопатов можно рвать в клочья.

— Возможно, ты прав, — согласился я. — Мы все же в Лос-Анджелесе.