– Нет, свои чувства не заложу! – мужественно произнес вслух Фрэнк и пришпорил коня. – Пусть делают с поместьем все, что хотят, но мое сердце принадлежит только мне и Мэри.

Так, выражая мысли вслух, он быстро свернул за угол и наткнулся на доктора Торна.

– Приветствую, мистер Торн, – недовольный встречей, поздоровался Фрэнк.

– Неужели вы, мистер Грешем? Вот уж не ожидал встретить вас здесь, – отозвался не слишком любезно доктор.

Они встретились на расстоянии не больше мили от Боксал-Хилла, так что сомневаться в намерении молодого человека не приходилось. После его возвращения из Кембриджа джентльмены уже не раз встречались то в деревне, то в доме доктора, но во время недолгих бесед не произносили ни слова о Мэри: лишь то, чего требовала простая вежливость. Один достаточно уважал другого, чтобы открыться со всей возможной искренностью, но обоим не хватало на это мужества.

Вот и сейчас ни один, ни другой не отважился заговорить о главном.

– Да, – краснея, ответил Фрэнк. – Еду к леди Скатчерд. Надеюсь застать хозяйку и гостью.

– Да, леди Скатчерд дома, как и сэр Луи, причем больной. Возможно, не стоит с ним встречаться.

– О, мне все равно! – попытался рассмеяться Фрэнк. – Надеюсь, он не кусается?

В глубине души доктор Торн жаждал попросить Фрэнка вернуться вместе с ним: не ехать в Боксал-Хилл, не осложнять ситуацию и не углублять его разногласий со сквайром, но ему не хватило решимости произнести суровые слова и обвинить молодого человека в неуместном и бестактном проявлении чувств к своей племяннице, поэтому после нескольких пустых, ничего не значащих фраз, бесполезность которых оба понимали, каждый поехал собственной дорогой.

По пути доктор Торн молча, почти подсознательно, сравнил Фрэнка Грешема и сэра Луи Скатчерда почти так же, как Гамлет сравнивал мертвого и живого королей. Это были Гиперион и сатир. Неужели возможно, чтобы, не любя одного, Мэри смогла полюбить другого? Признание Фрэнка, скорее всего, стало выражением мальчишеского кипения страстей. Но если теперь чувство переросло в серьезную искреннюю любовь, разве могла девушка остаться холодной? Разве сердце ее способно пожелать более красивого, более богатого чувства? Разве Фрэнк не воплощал всего, о чем она могла мечтать? Разве его устремления, ум, характер, знания не соответствовали женским чаяниям? Могла ли Мэри остаться равнодушной?

Так размышлял доктор по дороге, основываясь на истинном понимании человеческой природы. Нет, невозможно, совершенно невозможно, чтобы Мэри осталась равнодушной к ухаживанию прекрасного, полного сил молодого мужчины. Она не была равнодушной с тех самых пор, когда Фрэнк впервые шутливо признался в любви. Такие события более важны для женщин, чем для мужчин; для девушек, чем для юношей. Когда год назад Фрэнк произнес первые пылкие слова и взглядом выразил чувства, сердце Мэри услышало шепот и поймало взгляд, хотя сама она этого не заметила, решив отвергнуть внимание, но, когда он неосторожно начал любезничать с Пейшенс Ориел, болтать о каких-то пустяках, в глазах заблестели предательские, ненавистные слезы. И все же как только Фрэнк сжал в сильной горячей ладони ее руку, которую она подала в знак простой дружбы, сердце тут же все ему простило и почти поблагодарило, прежде чем слова успели упрекнуть. Услышав о богатстве мисс Данстейбл и интересе Фрэнка, Мэри горько плакала в своей комнате, сожалея – как пыталась себя убедить – о его меркантильности, хотя на самом деле не могла смириться с неверностью.