Не любить его было невозможно. Фрэнк Грешем казался самым блестящим, самым прекрасным мужчиной, которого Мэри встретила или могла встретить в будущем, а если сказать себе правду, то и вообще в жизни. Услышав о его надежности, о твердом, несгибаемом противостоянии отцу, матери и сестрам, Мэри восприняла как великое достоинство то, в чем родственники видели вину. Когда, приклеив на лицо печальное выражение, но с сияющими женским торжеством глазами Беатрис рассуждала о любви Фрэнка как о великом несчастье для всех, включая саму Мэри, разве не могла она его не любить? Беатрис – его сестра, иначе никогда не стала бы так говорить. Не будь она сестрой, понимала бы ценность глубокого чувства. Да, Мэри Торн полюбила Фрэнка Грешема, всей силой молодого горячего сердца полюбила. А сила этого сердца была очень велика. Вот так размышляя во время одиноких поездок на ослике в Боксал-Хилле или уединенных прогулок, сдержанная, благоразумная и благонравная девушка постепенно осмелилась сказать себе правду.

И теперь, признавшись в собственной слабости, что она должна делать? Как реагировать, если бы возлюбленный упорно настаивал на своих чувствах? И – о ужас! – что делать, если бы не стал? Возможно ли для нее счастье в этом случае? При всей любви к Фрэнку Грешему Мэри Торн ни за что не согласилась бы стать его женой, если бы сквайр с улыбкой не признал ее своей невесткой. Сквайр воплощал доброту и ласку. А ведь существовала еще и леди Арабелла! При мысли о ней Мэри заметно помрачнела. Какое право имела эта женщина лишать ее сердечной радости? Кто она такая, чтобы Мэри Торн дрожала перед ней от страха? Если бы, поддержанная легионом Де Курси, леди Арабелла стояла только на ее пути, то Мэри без тени сомнения, не покраснев и не струсив, потребовала бы руку Фрэнка как свою собственность. Так, пытаясь унять внутреннюю дрожь, юная неопытная душа обретала силу против клеветницы.

– Пожалуйста, миледи, приехал молодой сквайр Грешем, – доложила одна из необученных служанок в Боксал-Хилле, открыв дверь маленькой гостиной леди Скатчерд, где хозяйка развлекалась, снимая, перебирая, переворачивая и снова складывая гору белья, хранимого в огромном прессе специально для того, чтобы она могла себя чем-то занять.

С ярким покрывалом в руках, леди Скатчерд обернулась и увидела в дверях Фрэнка. Покрывало тут же сползло на пол, а молодой человек занял место в объятиях ее светлости.

– Ах, мастер Фрэнк, мастер Фрэнк! – воскликнула леди Скатчерд почти в истерическом припадке радости и принялась целовать молочного сына так, как никогда не целовала сына родного с тех пор, как тот покинул родительское гнездо.

Фрэнк вынес ласки терпеливо и с радостным смехом, лишь пробормотал:

– Но, леди, Скатчерд, что скажут слуги? Не забывайте: я уже взрослый. – И снова склонил голову, чтобы кормилица ограничилась поцелуями в лоб.

– Мне безразлично, кто что скажет, – ответила ее светлость, мысленно возвращаясь в прошлое. – Хочу целовать своего мальчика и буду. Но, мастер Фрэнк, как хорошо, что вы приехали! Увидеть вас – большая радость для печальных глаз. А мои глаза полны печали. – И она поднесла к лицу передник, чтобы смахнуть слезу.

– Да, – сказал Фрэнк, мягко пытаясь высвободиться из объятий, – вы пережили тяжелую потерю, леди Скатчерд. Услышав о вашем горе, я и сам страшно расстроился.

– Вы всегда отличались добрым, отзывчивым сердцем, мастер Фрэнк. Всегда. Да благословит вас Господь! Каким же красавцем стали! Боже мой, а ведь кажется, что совсем недавно были крохой. – И она немного отстранила Фрэнка, чтобы взглянуть в лицо.