– Что же? – поторопила Августа.

– Теперь Мэри станет мягкой и нежной, словно голубка. А вот если бы они с доктором внезапно потеряли все до последнего шиллинга, то держалась бы гордо, подобно горному орлу.

Следует признать, что, несмотря на простоту ума, Беатрис верно уловила основные черты характера Мэри. А вот Августу грядущая перемена не особенно обрадовала. Не то чтобы мисс Грешем позавидовала удаче брата или счастью Мэри. Просто ее понимание правильного и неправильного поведения – точнее говоря, понимание леди Амелии Де Курси – вступило в резкое противоречие с действительностью.

– В конце концов, Беатрис, богатство не изменит происхождения Мэри. Впрочем, знаю, что говорить об этом с Фрэнком бесполезно.

– Но ведь не собираешься же ты разбить им обоим сердца?

– Разумеется, не собираюсь, но среди нас есть и те, кто способен пожертвовать самыми нежными чувствами ради главной цели: не преступить границу приличия.

Бедная Августа! Она превратилась в непреклонную сторонницу философии голубой крови: в последнюю представительницу семьи, с непререкаемым мужеством проповедовавшую жестокие заветы сословного тщеславия, последнюю за исключением леди Амелии, которая в эту пору еще не нарушила собственные драгоценные принципы.

А как спал ночью Фрэнк? Надеюсь – нет, утверждаю вполне уверенно, – что его счастливые мысли порхали не вокруг внезапно свалившегося богатства. И все же было бы приятно вернуть в состав Грешемсбери Боксал-Хилл, приятно отдать отцу потертые документы, утратив которые сквайр не знал ни единого счастливого дня, приятно снова встретиться с друзьями веселым молодым сельским господином, а не усталым фермером, зарабатывающим свой хлеб тяжелым грязным трудом. Не станем представлять Фрэнка Грешема лучше, чем он был, созданным не из того материала, что обычно использует природа для лепки людей. Да, сердце его с радостью встретило богатство Мэри Торн, но с еще большей радостью оно полетело навстречу иному, чистому счастью.

Что же сказать о мечтах и снах самой Мэри? Для нее вопрос заключался исключительно в том, что она сможет дать, а не что получить. Фрэнк так преданно ее любил, когда она была совсем бедной и отверженной! Фрэнк, наследник Грешемсбери! Фрэнк, своей красотой, энергией, талантами способный заслужить улыбки самых богатых, красивых, благородных особ! Разве какая-нибудь леди отказалась бы полюбить ее Фрэнка? Но он остался верен ей, Мэри Торн. Ах, как часто она думала о той минуте, когда, внезапно появившись в комнате, он пылко обнял ее, притом что сама она мучительно пыталась решить, как достойно встретить смертельный холод предполагаемого отчуждения! Мэри постоянно вспоминала счастливый миг, подпитывала свою любовь сознанием взаимности. И вот теперь можно щедро отплатить возлюбленному за доброту и благородство. Отплатить! Нет, плохое слово и плохая мысль. Даст бог, справедливый расчет будет продолжаться многие годы, но все огромное состояние обязано принадлежать ему и только ему. Гордость Мэри утешалась мыслью, что она не обидит супруга своей любовью, не принесет боль в старинный дом.

– Милый, любимый Фрэнк, – прошептала Мэри в тот сладкий миг, когда мечты уступили место сновидениям.

Однако думала она и мечтала не только о Фрэнке. Чего только не сделал ради нее дядюшка, любивший глубже и нежнее любого отца! Как же отплатить ему? Вот уж действительно: отплатить! За любовь можно рассчитаться лишь той же монетой: иной законной благодарности любовь не ведает. Что же, если придется жить в большом доме, то, во всяком случае, это совсем близко.

О чем думал и мечтал доктор Торн, не знал ни он сам, ни кто-либо другой.

– Дядюшка, по-моему, ты спишь, – с улыбкой произнесла Мэри, когда доктор неловко повернулся на диване. Спал он уже три четверти часа, но Фрэнк, его гость, нисколько не обижался и не возражал.